Эллион и вкус стали на губах...

Глава 24. Откровение

Стены давили. Каменный мешок, пропитанный древней, вязкой злобой, сжимался вокруг меня, высасывая воздух. Артефакт отпустил. Просто отпустил, равнодушно пройдясь взглядом по моим мыслям и чувствам, не найдя во мне ни капли жадности, ни искры интереса к его посулам. Власть? Деньги? Мне это было не нужно.

Но ощущение после этой пытки осталось хуже физической боли. Кожа стала чужой, липкой и грязной, будто меня вываляли в паутине и гнили. Меня мутило, выворачивало наизнанку от омерзения. Ревейн всё это время был рядом — тенью за спиной, поддержкой в каждом моём шатком движении. Кайлан же стоял в проёме, безучастно наблюдая за происходящим.

— Его нужно уничтожить, — Голос прорезался хриплым, чужим карканьем, как только я смогла сфокусировать взгляд на беспорядочно мечущихся тенях. Внутренности скручивало спазмом, стены, казалось, дышали и надвигались, и я почти взмолилась, вцепившись в руку следователя: — Ревейн, вытащи меня отсюда, пожалуйста! Пожалуйста...

— Сейчас, — Его голос прозвучал выдохом облегчения пополам с тревогой. Он бережно, словно я была хрустальной, подхватил меня на руки и решительно зашагал прочь из этого проклятого зала. Светлячки, пульсируя в такт его дыханию, разгоняли тьму перед нами. — Ты же знаешь, что это невозможно, — продолжил он на ходу, прижимая меня к себе крепче. — Мало того, что артефакты древности священны и автоматически находятся под защитой короны, само их уничтожение невероятно опасно. Это не игрушка.

— Но я не хочу быть его хранителем! — всхлипнула я, чувствуя, как к глазам подступают злые, бессильные слёзы. — Ревейн, это зло! Настоящее, концентрированное зло! Оно не несёт ничего, кроме тьмы. Если бы он охранял мир, это было бы по-другому… Но так…

— Но теперь ты оберегаешь мир от этого зла, — тихо перебил он, его голос звучал глухо, но твёрдо. Он прижал меня к себе чуть крепче, чем требовалось для простого удобства, словно пытался защитить от невидимой угрозы.

— Ещё нет, — шмыгнула я носом, чувствуя, как холодная сталь его пуговиц впивается в щеку, но не в силах оторваться от живительной прохлады его рубашки. — Я даже не знаю, как обновить защиту. Я ничего не знаю!

— Я все узнаю. Обещаю.

— Но лучше уничтожить! — воскликнула я, в отчаянии вскидывая голову и впиваясь взглядом в его лицо. Оно было серьёзным, почти суровым в неровном свете светляков. Резкие тени заостряли скулы, но глаза, устремлённые на уходящие вверх ступени, горели нетерпением. Он тоже хотел выйти, хотел на свободу. С каждым его шагом каменные тиски, сдавливающие грудь, ослабевали, дышать становилось легче, хотя кожа всё ещё саднила от призрачной грязи.

— Это опасно, — спокойно возразил он, не сбавляя шага. — Мы не профессионалы, чтобы заниматься такими вещами. А рисковать тобой я не буду.

— А тебе-то это зачем? — злость плеснулась во мне горячей, неожиданной волной. Я стукнула его кулаком по груди, но удар вышел слабым, ватным. — Я сделаю всё сама! Уничтожу его, пусть и ценой своей жизни! Мне всё равно, я всё равно уже всё потеряла! Так хоть с родителями воссоединюсь, с семьёй!

Его руки сжались с такой внезапной, стальной силой, что я ахнула, перестав дышать. Он остановился на последней ступени, и во взгляде его, обращённом теперь на меня, полыхнуло что-то первобытное, пугающее. Мне показалось, что в этот момент он меня ненавидел, хотел ударить, но это вызвало не страх, а ярость. Я ощерилась, как дикий зверь, ожидая атаки, чтобы напасть в ответ. Его взгляд прожигал меня насквозь, зубы были плотно сжаты, как и губы, лицо максимально напряжено, на шее вздулись вены.

— Эль, я тебя не отпущу, — сквозь зубы, но старательно вежливо сказал он и полностью вышел из тайного подвальчика. Комната, в которой мы оказались, была пустой. Астер, видимо, нас не дождался и убежал по своим делам, оставив нас разбираться с проблемами одних.

— Ревейн, загадка разгадана, ты понял, из-за чего тебя уволили. Теперь ты можешь снова вернуть своё положение, можешь больше со мной не возиться, — выпалила я на одном дыхании, чувствуя, как с каждым словом закапываю себя всё глубже. В пылу своих чувств я совершенно забыла, что меня всё ещё держат на руках, что его лицо в опасной близости от моего.

— Ты думаешь, что это всё из-за работы? — он посмотрел на меня как на дуру. В его глазах, наконец-то оторвавшихся от двери, больше не было той первобытной тьмы. В них плескалось что-то другое, отчего мое и без того неспокойное сердце пропустило удар. — Эль, я. Тебя. Люблю. Смирись и прими это. Я от тебя никуда не уйду и не оставлю, глупости совершать не дам, так что даже думать об этом не смей! И учись принимать свои и мои чувства, а не подавлять их.

Во время его речи я висела на нём с раскрытым ртом, почти не понимая, что он говорит. Мои мысли забуксовали ещё на его признании. «Люблю» — это слово эхом отдавалось в моём дурном мозгу, поражая всё пространство, словно зараза, вытесняя собой и недавний ужас, и липкое ощущение грязи, и злость. Оно растекалось внутри горячей, тягучей волной, от которой перехватывало дыхание.

— Я не… — последние слова вывели меня из ступора, отчего я снова стала закипать, но договорить мне не дали. Ревейн просто заткнул меня. Резко, властно, не оставляя пространства для возражений. Он прижался к моим губам, одновременно заблокировав руки и ноги, пользуясь тем, что всё ещё держал меня на руках. Это не был нежный или просящий поцелуй. Это было требование, приказ, заявление о правах. От неожиданности и накатившей волны возмущения я дёрнулась, пытаясь вырваться, но его хватка была несокрушимой.

Я была так зла, так дезориентирована этим водоворотом чувств, что, когда его губы накрыли мои, вместо того чтобы отстраниться, я со всей злостью цапнула его за губу, надеясь хоть так выплеснуть то, что кипело, и тут же почувствовала солоноватый привкус крови.

Он застонал — глухо, сдавленно, прямо мне в рот. И этот звук, полный не боли, а какого-то дикого, торжествующего удовольствия, полоснул по чему-то потаённому внутри меня. Металлический привкус его крови на мгновение заполнил рот, и это замкнуло что-то в моей голове. Словно сорвало последний предохранитель. Злость не исчезла, но она трансформировалась, смешалась с чем-то ещё, что поднималось из самой глубины моего существа, заглушая все разумные доводы.