Эллион и вкус стали на губах...

Глава 25. И что теперь

Ревейн часто и сбивчиво дышал, даже постанывал, когда я впивалась губами в его шею, оставляя на коже багровые отметины. Его ладонь, всё ещё хранившая робость первоприкосновения, скользнула по моему телу, очертила талию и несмело накрыла грудь, сжав её ровно настолько, чтобы я, поперхнувшись собственным стоном, задохнулась от нахлынувших эмоций и ощущений. О том, чтобы остановиться, теперь не могло быть и речи — внутри полыхало так, что кожа горела, и дико, нестерпимо захотелось избавится от одежды. В первую очередь — от своей.

Его губы снова нашли мои, и я опять потеряла счёт времени, проваливаясь в вязкую сладость поцелуя. Теперь главным был только он и то, что он вытворял. То, чего я и представить не могла. Внезапно груди коснулась обжигающая прохлада, контрастом к моей пылающей коже, и я рывком распахнула глаза. Ох… Он уже избавился от верха моего платья, спустил тонкие бретельки с плеч, порвал, что ему мешало и теперь покрывал поцелуями шею, спускаясь всё ниже, к ключицам, к ложбинке. Я умирала от этого вихря ощущений и от леденящего кровь понимания: он не остановится. И я не хочу, чтобы он останавливался.

Его рука, ставшая смелее, увереннее, жадно ласкала мои бёдра, сантиметр за сантиметром задирая подол, и каждое движение отзывалось в теле мелкой судорогой, электрическим разрядом проносясь по позвоночнику. Я выгнулась ему навстречу, запрокидывая голову и кусая губы, чтобы не закричать. В тот самый миг, когда он был готов шагнуть за грань, когда его пальцы коснулись кружева, меня пронзило невероятным, обжигающим холодом. Он ворвался под кожу, сковал лёгкие, а следом пришёл гнев. Ревность, ненависть, острое, как нож, чувство предательства вспороли всё то хрупкое, что только начало зарождаться между нами. Горло сдавило спазмом, будто я шагнула из летнего зноя в ледяной склеп.

— Кайлан, — просипела я, задыхаясь, и с силой оттолкнула от себя следователя.

Он тоже вздрогнул, будто ему плеснули в лицо ледяной водой. Его дикий, ошалевший взгляд заметался по комнате в поисках источника холода, но находил лишь знакомые тени, пляшущие в углах от света.

— Видимо, твой дружок против нашего воссоединения? — криво усмехнулся Ревейн, поправляя брюки с деланым спокойствием, хотя желваки на его скулах ходили ходуном. Я же лихорадочно прикрывала грудь обрывками платья, пока реальность обрушивалась на меня тяжёлыми плитами, не давая прийти в себя.

Обломщик обнаружился сбоку от кровати, у окна, где вовсю поднималось солнце. Кайлан висел в воздухе, полыхая призрачным светом, а его глаза, отдававшие сейчас ледяной синевой, горели яростью. Он был зол. Очень зол. Мёртвенно-бледный, сотканный из лунного света и моих кошмаров, он не реагировал ни на что, просто смотрел на нас — и от этого взгляда кровь стыла в жилах сильнее, чем от магического холода. Мне показалось, или в его мерцающих глазах действительно мелькнула боль? Резкая, рваная, как удар хлыста.

— Запомни, на чём мы остановились, — прошептал Ревейн, приблизившись вплотную к моему уху, и его горячее дыхание обожгло ледяную кожу, а затем он резко обернулся к тому месту, куда пялилась я. — Влезешь ещё раз — вызову некроманта!

Ещё раз? Я тупо перевела на него взгляд. Это было ошибкой, минутным порывом. Не будет никакого следующего раза!

Я моргнула пару раз, прогоняя наваждение, и с запоздалым уколом злости осознала: призрак снова исчез. Улетел. Растворился в холодном воздухе, даже не взглянув на меня напоследок. Просто померк, будто его и не было, оставив после себя лишь лёгкий морозный туман. Так и не поговорив со мной. Это обожгло посильнее его ледяной магии. Чёрт! И чего он каждый раз сбегает, вместо того чтобы просто поговорить? И, главное, куда?

Ревейн встал с кровати одним плавным, текучим движением, и я со странным чувством удовлетворения рассмотрела свои царапины на его спине — ровные алые полосы, кое-где с запекшимися капельками рубиновой крови. Некоторые спускались ниже, доходя до ремня брюк, которые, к счастью, я не успела разорвать.

Вздрогнула и отвела взгляд. Надо переодеться. Тихо отошла к высокому резному шкафу, где нашла простенькое платье, и быстро скинула с себя испорченное, ощущая, как горят те места, которых он касался губами и руками. Ткань скользнула по разгорячённой коже, вызывая новую волну мурашек. Мельком глянув в мутноватое зеркало, я увидела там красные засосы, которые тянулись от шеи до самой груди — сочные, яркие отметины на бледной коже, как лепестки мака на спокойной поверхности воды. Красиво даже. Сразу стали всплывать воспоминания, как они появились: его жадные губы, нетерпеливые зубы, стоны.

Чёрт. Помотала головой, отгоняя наваждение, и надела найденную одежду, только потом развернулась и поняла, что следователь всё это время меня рассматривал. Он стоял, прислонившись плечом к столу, и в его взгляде не было ни капли стыда — только тёмное, тягучее восхищение, от которого внутри всё снова начинало плавиться.

— Ревейн! — возмутилась я, но без особого энтузиазма, скорее для порядка. Он так и был без рубашки, и теперь я могла рассмотреть то, что не замечала раньше в лихорадке страсти: его широкие плечи, твёрдые мышцы груди, покрытые тонкой испариной, которая поблёскивала в полумраке, и тонкий, старый шрам, пересекающий левый бок. Он был чертовски хорош — опасный, сильный, желанный, — и от этого становилось только хуже.

— Скажешь его ещё раз? — улыбнулся следователь, подходя ближе. Мой и без того небольшой запал спал окончательно, я растерялась. Воздух между нами снова начал накаляться, наполняясь тяжёлой истомой, запахом наших тел и близости.

— Что? — глупо переспросила я, пятясь от него вглубь комнаты, пока лопатки не упёрлись в прохладную, шероховатую стену.

— Имя, — шепнул он, останавливаясь в шаге от меня. — Ты так редко меня зовёшь по имени...

Я замолчала и посмотрела на него. Сейчас мужчина был другим. Расслабленным. Довольным. Почти счастливым, я бы даже сказала. Глаза светились теплом, а губы... Губы всё ещё хранили припухлость от моих укусов. Пришлось давать себе мысленный подзатыльник, чтобы не пялиться. Я насупилась и посмотрела на него исподлобья, намекая на то, что подходить ко мне ближе не стоит. Но кого это волновало? Точно не его.