Эллион и вкус стали на губах...

Глава 26. Безумие

— И признай, что ты меня любишь, — продолжал наглеть следователь после первой одержанной победы. В его голосе звучала такая уверенная наглость, будто он уже держал в кармане моё признание, завернутое в бархатную бумагу с золотым тиснением.

— Обдумаю это, когда всё закончится, — уклончиво ответила я, начиная выводить пальчиком затейливые узоры на его груди. Чувствовался жар его тела, и подушечки пальцев словно покалывало от этого прикосновения, электрические разряды бежали по коже, собираясь в искрящийся комок где-то в районе солнечного сплетения.

Он замер, перестав дышать. Оранжевые блики скользили по резким скулам, прятались в тени ресниц, и в этом переменчивом свете его глаза казались бездонными, как ночное небо над морем.

— Эль, да ты флиртуешь! — ошарашенно, но с такой искренней, почти детской радостью выдал он, что уголки моих губ дрогнули. Эта его мальчишеская непосредственность, так резко контрастирующая с привычным образом циничного следователя, всегда обезоруживала, сбивала с ног похлеще любого боевого заклинания. А потом он добавил, сверкнув глазами: — А ещё я впервые не получил в нос за то, что поцеловал тебя. Прогресс!

И ведь верно. Раньше я бы уже заехала ему от души, со всей дури, вложив в удар всю свою злость, а тут... замерла, словно пригвожденная этим его "прогрессом". Сердце билось где-то в горле, мешая дышать. Но что-то он совсем разнаглел.

— Это ещё можно исправить, — угрожающе зашипела я, нервно дёрнувшись в его руках. Внутри всё клокотало от странной смеси раздражения и чего-то тёплого, липкого, что хотелось прогнать прочь, но оно цеплялось за рёбра, пускало корни, врастало в самое сердце.

— Молчу-молчу, — рассмеялся он, обнимая чуть крепче необходимого, прижимая меня к себе так, что я чувствовала жар его тела, мерный стук его сердца, такой спокойный и уверенный, который смешался с моим. — Так значит, ты ответишь мне взаимностью, когда мы решим все проблемы?

— Обдумаю это, — отозвалась я, хотя для меня самой это прозвучало почти как «да». Голос предательски дрогнул, и я надеялась, что он списал это на усталость, а не на то, что внутри всё плавится от его близости.

И обдумать это следовало. Холодным умом, а не плывущим в его объятиях сердцем. Холодным, расчётливым умом, который сейчас отказывался работать, стоило ему провести ладонью по моей спине.

— Я запомнил, — кивнул он, и в глубине его тёмных глаз заплясали бесенята. — Закрепим это поцелуем?

Я вскинула на него ошалевший взгляд. Нет, ну он точно рехнулся! Совсем обнаглел! Брови взлетели вверх, дыхание перехватило от такой наглости.

— Пошли! — закатила глаза, как только рассмотрела это самодовольное лицо довольного кота, только что сметаны не хватало в усах. И как на него злиться? Я никак не могла понять, с какого момента перестала это уметь. Наверное, с того самого поцелуя, когда мир перевернулся.

— В храм? — невинно осведомился он, кусая губы, чтобы не рассмеяться в голос. В глазах плясали черти.

Он невыносим! Абсолютно, беспросветно невыносим!

***

Позже мы всё же вспомнили о причинах, по которым всё это закрутилось, и спешно отправились к рабочим магам. Влажный воздух замка остужал пылающие щёки. Где-то вдали надрывались сверчки, пахло морем и свежестью, смешанной с запахом дальнего города.

Магам мы велели с находкой ничего не делать, максимум — наложить иллюзию, которая скроет место от лишних глаз. Астер, старший маг, лишь коротко кивнул, не задавая лишних вопросов. Эта его сдержанность и деловитость нравились мне всё больше. Он не задавал лишних вопросов, я ни разу не слышала, как он сплетничал, что не давал делать и его подчиненным. Я даже планировала нанять его же команду для реставрации второго этажа, да и вообще всего дома, вот только не знала, потяну ли это финансово. Да и не хотелось продолжать ремонт, пока вокруг столько неясного.

***

Странно, уже вечерело, за окнами сгущались сиреневые сумерки, а Лина так и не пришла. Обычно она врывалась ураганом, едва кончались занятия, непременно с какой-нибудь вкусной вредностью вроде пирожных с заварным кремом, от которых пахло ванилью и детством, но сегодня она явно задерживалась. Так что перекапывать книги в поисках ответов мы решили пока без неё. Ревейн хотел отправить меня отдыхать или заниматься своими делами — по его словам, я давно не ходила в свою кузню, — но я решила остаться. Искать информацию с ним было быстрее, да и… не хотелось уходить. Тихо потрескивали страницы, он сосредоточенно хмурил брови, листая очередной фолиант, и в эти минуты можно было просто сидеть рядом и чувствовать себя в безопасности.

Время тянулось бесконечной чередой бесконечных страниц. В гостиной горел лишь один магический светильник, выхватывая из темноты наши склонённые фигуры и горы фолиантов отца. Пляшущий свет делал тени на стенах живыми, они шевелились, словно подслушивая наши мысли. Информации о том, как надёжно скрыть артефакт, не было никакой. А Лина всё не шла. Я даже начала переживать, то и дело бросая взгляд на дверь, но услышала стук. О, пришла!

Хотя обычно она вламывалась без стука, с грохотом и смехом, сразу рассказывая свои бесконечные новости и сплетни. Я с беспокойством посмотрела на Ревейна. Он, отложив книгу, уже поднимался, и в его глазах читалась та же настороженность, что и у меня. В воздухе будто проскочила искра чужой воли.

Спуск по лестнице с ощущением той самой бури после затишья, дверь... Открыв её, я обомлела, увидев улыбающегося магистра Вейна, о котором уже давно успела забыть, не до него было. Он стоял на пороге в своём безупречном тёмно-синем плаще, расшитом серебряными нитями, и выглядел так, будто сошёл с портрета: холёное лицо, приторно-сладкая улыбка.

— Магистр Вейн? — холодно спросила я, не собираясь впускать его в дом. Воспоминания о последних встречах вызвали неприятные ощущения. Стало мерзко, волоски на руках встали дыбом, я не ожидала от этой встречи ничего хорошего. От него пахло дорогим одеколоном и ещё чем-то приторным, химическим, сладковато-тошнотворным, отчего захотелось зажать нос.