Эллион и вкус стали на губах...

Глава 31. Страх проснуться

В темноте было спокойно. Темнота укутывала, словно плотное одеяло, скрадывала звуки и не давала мыслям обрести четкость. Но я никогда не принадлежала к тем, кто умеет надеяться и ждать. Кто способен мысленно шептать: «Всё будет хорошо», закрывая глаза на реальность. Мечтать, что кошмар закончится, что я открою глаза — и ничего не было. Ни погони, ни боли, ни его рук, сжимающих мои плечи в последний раз.

Нет. Ждать я не стала. Внутри, где-то глубоко, бился упрямый пульс: «Вставай. Очнись. Не смей сдаваться». Я заставила себя выплывать из липкой бездны, цепляясь за каждый проблеск сознания. Нужно вернуться в реальность, какой бы опасной она ни была. И мне это удалось.

Сначала веки казались чугунными. Я с трудом разлепила их, и свет резанул по глазам, заставив поморщиться. Закрыла. Открыла снова, не веря в увиденное.

"Да ну... Неужели?.. Неужели я и правда в безопасности?"

Или меня всё-таки похитили, и, пока я была в отключке, кто-то решил, что лучшее лекарство — это срочная женитьба? Мысль была глупой, нервной, но она помогла окончательно прийти в себя.

Я заставила себя сфокусироваться на комнате. Она была... белая. Нет, не больнично-казенная, а по-настоящему светлая, чистая и уютная. Сквозь большие окна лился солнечный свет, мягко рассеиваясь сквозь полупрозрачные кружевные шторы, которые чуть колыхались от невидимого сквозняка. Мебель — светлое дерево, бежевая обивка, изящные ножки у тумбочки — создавала ощущение тепла и покоя. На подоконнике стоял глиняный горшок с пучками сухих трав — здесь пахло деревом и едва уловимо, мятно-медовой сухостью. Даже стерильность воздуха была какой-то домашней, неагрессивной.

Я перевела взгляд на одеяло — легкое, пуховое, тоже светлых оттенков. Оно мягко обнимало тело, невесомое и теплое. Всё вокруг было слишком ярким, слишком... мирным. Непривычно. Но до дрожи мило. Не могу сказать, что мне здесь не нравилось. Это было похоже на сон, нереальный и слишком хороший.

Покрутив головой, я поморщилась от накатившей волны головокружения и тупой боли в затылке. Пальцы сами потянулись к виску, помассировали. В комнате я была одна. Судя по тому, как высоко стояло солнце и как длинные тени от штор легли на пол, — день уже перевалил за полдень. Значит, провалялась я здесь несколько часов. А то и больше.

Где Кайлан? Он бы точно рассказал, что случилось, объяснил бы, как я здесь оказалась...

Нет.

НЕТ.

Осознание обрушилось внезапно, как лавина. Тяжелой, горячей, болезненной волной, которая накрыла с головой, выбивая воздух из легких. Кайлан. Кай. Мой бывший парень. Тот, кто должен был меня убить. Тот, кто пожертвовал собой — своим существом, своей сутью — ради того, чтобы я жила.

Воздух застрял в горле комком льда и стекла. А потом я закричала. Не просто закричала — завыла, выбрасывая наружу нечеловеческую боль потери, которую невозможно было принять, осознать или вытерпеть. Звук рвался из груди, царапая горло, срывая голос в хрип. Я сжалась в комок, вцепившись пальцами в одеяло, но и это не спасало — внутри всё горело и рушилось.

— Эль! Эль, что случилось?!

В комнату ворвался Ревейн. Его глаза, расширенные от испуга, лихорадочно обшарили комнату, а когда нашли меня — сжались от боли. Он бросился к кровати, рухнул рядом и притянул меня к себе, сжимая в кольце сильных рук. От него пахло сочувствием, усталостью, радостью и еще чем-то резким, мужским — он явно не спал, а может, просто не отходил далеко.

— Тише, тише... Я здесь. Всё хорошо, я с тобой.

Я не слышала его. Я ревела навзрыд, чувствуя, как разрывается грудная клетка. Потеря, отчаяние, пустота — всё смешалось в один сплошной вой. Я пыталась вырваться, даже ударить его в приступе бессильной ярости, но руки безвольно скользили по его плечам. Сил не было совсем. Тело сотрясала крупная дрожь, а по щекам текли горячие, соленые дорожки.

Ревейн молчал. Он просто держал меня, укачивая, словно маленькую, и гладил по голове, шепча что-то бессвязное, успокаивающее: «Всё пройдёт, всё образуется, ты справишься». Его ладонь тяжело и бережно ложилась на затылок, пальцы перебирали спутанные пряди волос. Шептал до тех пор, пока я не охрипла и не затихла, обессилев, проваливаясь в тяжелый, выматывающий сон без сновидений.

***

Второе пробуждение было другим. Внутри больше не было той адской боли, что разрывала на части. Там поселилась тупая, звенящая пустота. Черная дыра, которая неумолимо засасывала в себя все остатки чувств, мыслей, желаний. Я просто лежала и смотрела в одну точку.

Ревейн спал рядом. Одна его рука была под моей головой, вторая — обнимала за талию, словно он боялся, что я исчезну, стоит ему разжать объятия. Я чувствовала жар его тела даже сквозь тонкую ткань ночной рубашки, в которую меня кто-то переодел. Просто смотрела в потолок, не мигая, чувствуя себя стеклянной куклой.

Он проснулся сразу, будто почувствовал мой взгляд. Веки дрогнули, и в меня уперлись его глаза — всё еще сонные, но уже тревожные.

— Ты как? — спросил он хрипло, разлепляя губы. Под его глазами залегли глубокие тени, скулы заострились.

— Лучше, — мой голос прозвучал глухо и безжизненно. — Где я?

— У меня дома, — ответил он, не сводя с меня взгляда, пытаясь что-то найти в пустоте моих глаз.

Я смотрела на него не мигая. В голове было пусто. Слов не находилось, да и говорить не хотелось. Он выдержал мой взгляд, потом тяжело вздохнул. В его глазах, устремленных на меня, плескалась такая явная, незащищенная боль, такое сожаление и ощущение собственного проигрыша, что мне стало физически холодно.

— Ты его все еще любишь? — спросил он тихо, и в этом вопросе не было ревности. Была лишь горечь заранее проигранной битвы. Я поняла. Он видел. Видел, как Кайлан пожертвовал собой.

Я задумалась, погружаясь в себя и в свое сердце. На самом деле, я не задумывалась. Просто воспринимала нас, нашу связь как должное, как продолжение больных отношений. Это был не вопрос, люблю ли я его, а скорее аксиома, что я его люблю, и это считалось фактом. Но время прошло, и чувства изменились, а я этого даже и не заметила, всё так же цепляясь за эту аксиому, факт, привычку, обязанность... Он был мне близок, это бесспорно, но любила ли я его до сих пор? С какого-то момента — уже нет. Не как мужчину. Как кого-то очень близкого и родного, и от этого было больно его терять.