Эллион и вкус стали на губах...

Эпилог

Два года спустя

Вечер опускался на крышу дома Ревейна мягко, как покрывало, сотканное из золота и пурпура. Я сидела, обхватив колени руками, и смотрела, как солнце медленно погружается в море, разбиваясь на миллион искрящихся осколков, что на мгновение застывали в воздухе, чтобы тут же погаснуть. Ветер играл в моих волосах, перебирал пряди, словно старый знакомый, и приносил с собой соленый запах водорослей и далекой свободы. Дом Ревейна стоял на самом берегу моря, и отсюда, с высоты черепичной крыши, было особенно хорошо видно, как ленивые волны лижут песок, оставляя на нем кружево пены, как чайки пикируют в воду за рыбой.

В груди было странное, давно забытое чувство — тихая, уютная пустота, в которой эхом отдавались воспоминания. Но эхо это больше не ранило, не заставляло сердце сжиматься от боли, а скорее убаюкивало, как старая колыбельная, которую напевала мама.

Моего дома больше нет. Замок Вейнгордов пал в ту ночь, когда решалась судьба артефакта. Он рухнул, погребя под своими обломками не только вековые тайны, но и память о родителях. Мне сообщили об этом не сразу, подождали, пока я не окрепну после истощения и травм. Правду сказал Ревейн и, когда я узнала, то не почувствовала ничего, кроме удивления. А потом, словно кто-то невидимый снял с моих плеч тяжёлый темный груз, который я носила, сама того не замечая. Я даже не спросила, уцелело ли что-то из вещей, не бросилась спасать фамильные драгоценности или древние манускрипты. Мне было всё равно. Раньше я бы загнала это чувство глубоко внутрь, сплела бы из боли и долга новый панцирь, спряталась бы в работу и холодную вежливость. Но теперь, просидев пару дней в прострации, я вдруг поняла, что чувствую облегчение. Свободу.

Артефакт всё ещё не уничтожен. Ни один артефактор не осмелился взяться за его уничтожение, не всем мы могли доверить такую тайну. Меня это сначала напрягало и расстраивало — знать, что вещь, из-за которой убили моих родителей, из-за которой погиб Кайлан, всё ещё функционирует и хранит свою тёмную силу, было невыносимо. Но спустя год мне удалось расслабиться, не без помощи Ревейна, который взял на себя практически все заботы о нём. Он оборудовал для артефакта тайное место, которое опутал хранными чарами, и регулярно проверял его состояние, но полностью я сделать это ему не давала, потому что боялась. За него, за себя, за нашу безопасность. Было страшно, что мы закончим так же, как и мои родители. Но вскоре и это прошло, страх притупился, и теперь у нас было простое сотрудничество, дополнительные обязанности.

Вейн не выжил. И, как ни странно, эта новость меня… расстроила. Не своей окончательностью, а своей лёгкостью. Слишком быстрая смерть для того, кто причинил столько боли. Но сдругой стороны, так даже было спокойнее. Безопаснее для всех нас. Ревейн позже покопался в его доме и нашёл доказательства того, что у того были и другие артефакты — запрещённые, пропавшие из закрытых коллекций, проклятые. Как этому гадёнышу удавалось годами такое скрывать, я так и не поняла, но и разбираться не хотелось.

Лина, когда узнала всю правду, была в настоящем шоке. Она очень хотела об этом посплетничать чо своии знакомыми, но ей сказали, что разглашать такую информацию нельзя. Уговаривал её замолчать не Ревейн, не до того ему было. Справился один из его подчинённых, Лиам. По словам подруги, этот парень обладал настолько харизматичной улыбкой и спокойным, глубоким голосом, что уже через час беседы она не только пообещала хранить тайну, но и, кажется, была готова пойти за ним хоть на край света. Я видела их пару раз вместе — парень оказался высоким блондином с глазами цвета летнего неба, и Лина рядом с ним буквально светилась, забывая обо всём на свете.

— Скучаешь по нему? — Голос Ревейна вырвал меня из грёз, разбивая тишину вечера на тысячу мелких осколков.

Я даже не слышала, как он подошёл. Он всегда умел двигаться бесшумно, по-кошачьи. Он опустился рядом, и его тепло тут же разлилось по моему ледяному от вечернего ветра плечу. Он обнял меня, притягивая ближе, и я с готовностью прижалась к нему, вдыхая знакомый запах дерева, моря и чего-то неуловимо родного, того, что не поддаётся описанию словами, но что сразу узнаёт сердце.

— Непривычно оставаться в тишине, — призналась я, откидывая голову назад на его плечо, он слегка коснулся губами моего затылка, вызывая приятные мурашки.

— Значит, мне ещё рано переставать ревновать? — в его голосе проскользнула знакомая усмешка, тёплая и дразнящая.

Он обожал меня так подкалывать. И я каждый раз велась на эту провокацию.

Я резко повернулась к нему, изобразив на лице возмущение, и шутливо стукнула кулачком по его твёрдой груди.

— Нашёл к кому ревновать, — фыркнула я, но так и не отвела взгляда, замерев в нескольких дюймах от его лица. Я смотрела на него. На своего мужчину.

В свете угасающего заката его глаза казались жидким янтарём, в глубине которого плясали золотые искры уходящего солнца, а резкие, словно высеченные из камня скулы смягчались золотистым светом, делая его почти нереальным, словно сошедшим с парадного портрета. Тени от его ресниц ложились на щёки, и я вдруг поймала себя на мысли, что разглядываю его, как в первый раз, заново открывая для себя каждую чёрточку, каждую морщинку, каждую прядь тёмных волос.

После последней схватки у меня словно открылись глаза и я переосмыслила, все что произошло с нашей с ним первой встречи. И... кажется влюбилась в него еще раз.

— О чём задумалась? — с нежностью глядя на меня, спросил мужчина моей неожиданной мечты. Его пальцы легонько коснулись моей щеки, убирая выбившуюся прядь волос.

— О нашей первой встрече, — честно ответила я, не отводя от него взгляда.

— Уже представляю, как буду рассказывать эту историю нашим детям, — мечтательно протянул он, и в его глазах заплясали совсем иные, тёплые и глубокие искры.

Меня словно из холодного ведра водой плеснули. Сердце на мгновение остановилось, а потом забилось где-то в горле.