Эльвира Советкина и Москва в Огне

Глава 9: Глаз Бури, Камень Памяти и Кот-Критик

Бежать по горящему (в переносном и кое-где в прямом смысле) городу – занятие малоприятное. Особенно когда ты несешь в рюкзаке древний артефакт, а твой спутник периодически пытается залезть в первый попавшийся подвал и переждать там апокалипсис.

«Глеб, вылезай! – Эльвира пыталась стащить архивариуса из люка коммунальных служб, за который он уцепился в приступе паники, увидев, как загорается мусорный бак в соседнем дворе. – Это не убежище, это коллектор! Туда тоже может что-нибудь огненное приползти!»

«А здесь безопасно! – голос Глеба доносился из темноты. – Здесь прохладно! И пахнет… не горелым!»

Мамай, сидя на бордюре, смотрел на эту сцену с выражением глубокого презрения. Он громко мяукнул, явно говоря: «Брось его. Он бесполезен. Герои – это мы с тобой. И моя вовремя не полученная икра.»

Эльвира, в конце концов, с помощью грубой физической силы вытащила Глеба на свет божий. «Соберись! Нам нужно к Яузским воротам. Или к тому, что от них осталось.»

Они побрели дальше, стараясь избегать главных улиц. Картина была пугающей. Повсюду дым, перекошенные от страха лица людей, горящие машины. В воздухе висел треск – не столько от огня, сколько от всеобщего напряжения, от готовой взорваться агрессии. Город был на грани.

Яузские ворота… От самой мощной крепостной стены Белого города остались жалкие фрагменты, встроенные в более поздние здания. Они бродили по переулкам, ища «старый фундамент» и «глаз». Глеб, придя в себя, пытался вспомнить старые карты.

«Вот! – он остановился у глухой кирпичной стены какого-то старого дома, вросшего в холм. – Здесь… здесь должен был быть участок стены. И фундамент… он уходит глубоко. Смотри! – Он указал на кладку внизу. Она отличалась от основной – более массивная, из грубого, потемневшего от времени камня. – Это оно! Основание стены!»

Эльвира присмотрелась. Да, кладка была древнее. И… на одном из камней, почти на уровне земли, был вырезан символ. Не глаз. Спираль. Но когда она присела и провела по нему пальцами, камень дрогнул. Слабый, едва уловимый вибрационный отклик. Как эхо.

«Здесь что-то есть, – сказала она. – Но где «глаз»?»

Мамай, тем временем, обнюхивал стену. Он дошел до заросшего плющом угла и начал скрести когтями по кирпичам. «Мяу! Мррр!»

Они подошли. Под слоем плюща и грязи угадывалась ниша. А в нише… был тот самый «глаз». Не рисунок. Не символ. Самый настоящий, огромный, размером с ладонь, полированный камень. Темно-коричневый, почти черный, с золотистыми прожилками. И он смотрел. Не метафорически. Он действительно напоминал глазное яблоко, застывшее в камне. И в его глубине мерцал отсвет – не от солнца, а какой-то внутренний.

«Глаз, что видит сквозь время и пламя… – прошептал Глеб. – Это же… тигровый глаз! Полудрагоценный камень! Но такой огромный…»

Эльвира протянула руку, чтобы прикоснуться к нему, но остановилась. Глаз словно бы следил за ее движением. Он излучал… ожидание.

«Что делать? – спросила она. – Просто тронуть?»

«Может, нужно… что-то сказать? – предположил Глеб. – Имя?»

Эльвира вынула из рюкзака каменную плиту. Она была холодной. Но когда она поднесла ее к Глазу, на поверхности плиты пробежали слабые, похожие на молнии, искры. Глаз в стене ответил – его внутреннее мерцание усилилось.

Она приложила плиту к Глазу. Касание камня о камень. Ничего не произошло.

«Не так, – сказала Эльвира. Она закрыла глаза, чувствуя связь между плитой, Глазом и своей собственной силой. Она снова произнесла Имя. «Тот, Кто Сковывает Пламя Скорбью Камня». Но на этот раз не как пароль, а как ключ. Как обращение.

Глаз в стене вспыхнул! Золотистые прожилки засияли, как раскаленная проволока. Камень вокруг Глаза затрещал, и часть стены… поплыла. Не разрушилась. Изменила состояние. Она стала полупрозрачной, как матовое стекло, и за ней угадывался проход. Тусклый, золотистый свет лился оттуда.

«Открылось!» – ахнул Глеб.

Мамай, недолго думая, первым проскочил сквозь размягченную каменную пелену. Эльвира и Глеб последовали за ним.

Они оказались в узком, низком коридоре, вырубленном в камне. Стены были гладкими, отполированными, без единого следа инструмента. Воздух был сухим и прохладным, без запаха пыли. И тихим. Благоговейно тихим. Гул горящего города сюда не проникал. Здесь царил покой вечности.

Коридор вел вниз по пологой спирали. Они шли несколько минут, пока не вышли в круглую залу. В центре залы на каменном постаменте стоял саркофаг. Не богато украшенный, а простой, грубый, вытесанный из цельного куска темного гранита. И вокруг саркофага, на полу, на стенах, на потолке… горели слова. Те же самые огненные письмена, что были на плите, но теперь их были сотни. Они описывали сложнейшие схемы, формулы, чертежи. Это была не гробница. Это был… пульт управления. Сердце системы сдерживания.

И над саркофагом парил он сам. Призрак Архитектора Игнатия. Не старик. Мужчина в расцвете сил, с суровым, умным лицом и руками мастера. Он был полупрозрачным, но от него исходила такая мощь и такая… скорбь, что захватывало дух.

«Ты пришла, – его голос звучал не в ушах, а прямо в сознании, тихо и ясно. – Наследница Льда и Тьмы. Принявшая Искру Пламени Знания. Я чувствовал твой путь.»

Эльвира молча поклонилась. Глеб застыл как вкопанный, его глаза были величиной с блюдца. Мамай сел в позе сфинкса и начал умываться, делая вид, что видит призраков основателей Братства каждый день.

«Он просыпается, – сказал Призрак. – Гнев, что я сковал столетия назад, рвется на свободу. Моя Печать слабеет. Камень Скорби не вечен. Скорбь мира иссякает, а Гнев – лишь накапливается.»

«Что мне делать? – спросила Эльвира. – Как усилить Печать? Я знаю ваше Имя.»

«Имя – ключ. Но ключ поворачивает тот, у кого есть сила. Ты несешь в себе Лед. Лед сковывает. Но ты несешь и Искру Огня. Огонь может успокоить. Или разжечь. Выбор за тобой. – Призрак указал на саркофаг. – Положи плиту на сердце камня. Коснись ее. И введи Имя. Не как пароль. Как намерение. Как команду. Но будь осторожна. Система реагирует на силу оператора. Если твоя воля слаба… она не сработает. Если твой гнев сильнее твоего разума… ты можешь не успокоить Пламя, а стать его новой хозяйкой. Или его жертвой.»