Эльвира Советкина и Тень Басманного переулка

Глава 6: Пробуждение Крови и Лик Ткача

Прикосновение Глеба к печати было подобно брошенному в пороховой погреб факелу. Воздух в углу подвала содрогнулся, завихрился, превратившись в ледяной вихрь, вырывающий дыхание. Пыль взметнулась столбом, ослепляя. Глеб вскрикнул, отшвырнутый невидимым ударом в грудь. Он рухнул на спину, закашлявшись, его фонарик, выбитый из руки, покатился, выписывая безумные круги света. Мамай взвыл – не кошачий крик, а вопль ярости и предупреждения, слившийся с нарастающим гулом, исходящим от ниши.

Эльвира почувствовала, как холод в ее ладони превратился в раскаленную иглу, вонзившуюся в самое сердце. Боль была невыносимой, оглушающей. Но сквозь боль пробивалось что-то еще – дикий, первобытный инстинкт. Инстинкт выживания. Инстинкт, заставлявший ее не бежать, а смотреть.

Печать в нише засветилась. Тусклым, зловещим багровым светом, просачивающимся сквозь слои ржавчины. Свет пульсировал, как гниющее сердце. А из ниши, из самой кладки старого фундамента, начали выползать тени. Не Шепчущие-разведчики. Нечто большее, плотнее, темнее. Они стекали по стенам, как густая, жирная смола, сливаясь на полу в одну огромную, бесформенную лужу черноты. Из этой лужи поднялись струйки тьмы, сплетаясь, формируя очертания… фигуры. Высокой. Худой. В чем-то похожем на истлевшую шинель. Где должно было быть лицо – зияла черная, бездонная пустота, поглощающая свет фонарей. Безликий. Солдат. Ткач.

Он был здесь. Не видение на крыше. Не полупрозрачная угроза в квартире Глеба. Он был материален. От него исходила волна такого холода, что дыхание превращалось в пар, а на стенах мгновенно выступил иней. Воздух наполнился тем же шипящим шепотом, что и раньше, но теперь он был громче, многоголосее, полным ненависти и древней, нечеловеческой боли. Шепот, который скребся по нервам, обещая муку.

«Нет…» – простонал Глеб, зажимая уши, съеживаясь на полу. «Нет!»

Ткач повернул свою безликую «голову» в сторону Глеба. Пустота, казалось, всматривалась в него. Костлявая рука, заканчивающаяся когтями из черного льда, медленно протянулась к нему. Шепот усилился, превратившись в рычание.

Эльвира не думала. Инстинкт взял верх. Она вскинула свисток ко рту и дунула изо всех сил, вкладывая в него весь свой страх, всю ярость, всю накопившуюся боль от холода в ладони.

ГУУУУУУУУУУУУУУУМММММ!

Звук, который родился в свистке, был не гудком и не звоном. Это был удар. Удар гигантского сердца, спрятанного в недрах земли. Удар, который шел не по воздуху, а по самой ткани реальности. Волна плотного, вибрирующего звука ударила в Ткача. Сущность дрогнула. Ее очертания заколебались, поплыли. Шепот смолк, сменившись шипением ярости. Протянутая к Глебу рука отдернулась. Безликая пустота обратилась к Эльвире.

Холод. Ледяной, пронизывающий до костей взгляд. В тысячу раз сильнее, чем в квартире Глеба. Он ударил Эльвиру в грудь, согнув ее пополам. Боль в ладони вспыхнула ослепительной вспышкой, отдаваясь в висках, в зубах. Она едва удержалась на ногах. Свисток выпал из ослабевших пальцев, повиснув на шнурке. Ткач сделал шаг вперед. Тени вокруг него заволновались, как стая голодных псов.

«Эльвира!» – закричал Глеб, пытаясь встать. «Беги!»

Бежать? Куда? Ткач преграждал путь к выходу. Да и бросить Глеба? Мамая? Нет. Инстинкт кричал не о бегстве. Он кричал о защите. О силе. И холод в ладони… он был не просто болью. Он был энергией. Дикой, неконтролируемой, но ее. Кровь бабушки Агафьи. Наследие.

Ткач поднял руку. Когти из черного льда сверкнули в свете фонарей. Воздух перед ними искривился, сгустился, превратившись в копье из чистейшего холода, нацеленное прямо в сердце Эльвиры. Шепот превратился в торжествующий вой.

Эльвира вскинула руку. Не к свистку. Ту руку, что горела ледяным огнем. Она не знала, что делает. Не знала заклинаний. Знаний не было. Было только чистое, животное желание: «НЕТ!»

И мир взорвался изнутри.

Из ее ладони, из точки нестерпимого холда, вырвался сноп… не света. Холода. Чистейшего, концентрированного абсолюта холода. Он не светился. Он гасил свет. Лучи фонарей гаснули, поглощаемые этой струей ледяной тьмы. Она ударила в ледяное копье Ткача. Не сломала его. Она его… поглотила. Втянула в себя, как черная дыра. Струя холода рванула дальше, к самому Ткачу.

Сущность впервые показала нечто, похожее на реакцию. Она отпрянула. Безликая пустота исказилась волной… удивления? Страха? Струя холода ударила Ткача в «грудь». Не пробила. Но… заморозила. На мгновение. Черный лед ее когтей и шинели покрылся сетью инея. Шипение превратилось в вопль – нечеловеческий, полный боли и ярости. Ткач шатнулся. Тени вокруг него взвились, закрутились вихрем.

Эльвира рухнула на колени. Мир плыл перед глазами. Ее рука… она горела! Не холодом, а настоящим огнем! Как будто мышцы и кости внутри были вывернуты и опалены. Дышать было больно. В ушах звенело. Она видела, как Ткач сбрасывает с себя ледяные оковы, как тени снова сгущаются вокруг него. Его «взгляд» снова нашел ее. Теперь в нем не было ничего, кроме чистейшей, уничтожающей ненависти.

«Май!» – хрипло крикнула Эльвира, пытаясь встать. «Глеб! Выход! Бежим!»

Она схватила валявшийся рядом фонарь, швырнула его изо всех сил не в Ткача (это было бы бесполезно), а в груду старой мебели рядом с сущностью. Дерево и паутина вспыхнули ярким, но недолгим пламенем, ослепив на мгновение. Этого хватило. Мамай, как черная молния, рванул к выходу, шипя и рыча. Глеб, подгоняемый животным страхом, вскочил и побежал, спотыкаясь. Эльвира, превозмогая адскую боль в руке и полную опустошенность, рванула за ними, хватая на беду свисток. Она не оглядывалась. Она чувствовала, как Ткач, оправившись от вспышки и ее странной атаки, бросается в погоню. Холод настигал ее, как ледяное дыхание могилы. Шепот снова заполнил подвал, теперь это был шепот обещаний: «Найду. Сожру. Сотру.»