Эльвира Советкина и Тень Басманного переулка

Глава 7: Цена Пробуждения и Шепот Старых Бумаг

Дорога домой превратилась в кошмарное путешествие сквозь боль и паранойю. Каждый прохожий казался потенциальной угрозой, каждый темный угол – засадой Ткача. Глеб, бледный как мел, почти нес Эльвиру под руку, ее правая рука безжизненно висела, каждый шаг отдаваясь жгучей волной от плеча до кончиков пальцев. Боль была нестерпимой, пульсирующей, как будто по нервам пустили ток высокой частоты. Мамай шел вплотную к ее ногам, его спина выгнута, уши прижаты, хвост нервно подрагивал – он чувствовал ее боль и напряжение, оставаясь настороже.

«Надо… надо в больницу,» – бормотал Глеб, украдкой озираясь. «Рука… она у тебя…»
«Нет!» – Эльвира стиснула зубы. «В больнице скажут, что это неврит, или защемление, или еще какая ерунда. А потом начнут задавать вопросы. Как я это получила? В подвале? Пытаясь найти призрака? Нет, Глеб. Домой. Только домой». Мысль о больнице, о коллегах, о необходимости врать и скрывать истинную причину этой адской боли была невыносима. Это был ее крест. Ее плата за проблеск силы, спасшей их жизни.

Они добрались до ее хрущевки. Глеб помог ей подняться по лестнице, его руки дрожали сильнее ее. Кот проскочил вперед, ожидая у двери. В квартире пахло безопасностью, кошачьим кормом и пылью, но даже этот знакомый запах не мог заглушить ощущение преследования, запах подвала, озона и того ледяного холода. Эльвира едва не упала на диван, осторожно укладывая больную руку на подушку. Рука была ледяной на ощупь, хотя внутри пылал ад. Кожа выглядела нормально – ни синяков, ни ожогов, лишь легкая синева под ногтями. Но при попытке пошевелить пальцами боль выворачивала все тело.

«Вот…» – Глеб суетливо поставил на стол принесенную с собой папку с архивными документами. Он избегал смотреть на ее руку. «Документы. Может… может там что-то есть? Про… про то, что ты сделала?»
«Возможно,» – прошептала Эльвира. Ей было плохо. Тошнило. Кружилась голова. Силы, вырвавшиеся из нее в подвале, казалось, выжгли все резервы. «Глеб… воды. Пожалуйста».

Пока Глеб хлопотал на кухне, Эльвира закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться на дыхании, отодвинуть боль. Она вспоминала тот миг. Не страх. Не свисток. А желание. Желание остановить ледяное копье. Желание защититься. И холод в ладони… он не просто отозвался. Он вырвался. Как дикий зверь из клетки. Сила бабушки Агафьи. Сила, о которой она не знала и которую не могла контролировать. И которая чуть не сожгла ее изнутри. Мамай запрыгнул на диван, осторожно обнюхал ее больную руку, потом улегся рядом, прижимаясь теплым боком к ее бедру. Его мурлыканье, низкое и утробное, было слабым утешением.

Глеб принес воду и сел на краешек стула, глядя на папку, как на бомбу. «Что… что теперь? Он… оно… знает, где ты живешь?»
«Не знаю,» – честно ответила Эльвира, сделав глоток воды. «Но знает меня. Чувствует. Как я чувствую его холод». Она коснулась здоровой рукой свистка, все еще висевшего на шее. Он был теплым. Неожиданно теплым. Как будто впитал часть ее боли. Или зарядился от столкновения. «Нам нужно понять, что это за печать была. Кто такой Ткач. И как… как управляться с этим». Она кивнула на свою больную руку. «Иначе следующая встреча будет последней».

Они начали с папки. Глеб, найдя в бумагах отдушину, ушел с головой в работу архивариуса. Он разложил документы, искал любые упоминания о «печатях», «знаках», «узорах удержания». Эльвира, превозмогая боль и слабость, листала распечатанные копии здоровой рукой, ее взгляд выхватывал ключевые слова: «ритуал», «запечатано», «Хранители», «Ткачи Теней». Мамай дремал, но его уши постоянно шевелились, ловя каждый звук.

«Вот!» – воскликнул Глеб, тыча пальцем в пожелтевший лист с выцветшими чернилами. Это была копия письма из фонда Миронова, адресованная некоему «Достопочтенному Хранителю Перекрестка». «Слушай: «…использование Печати Перекрестка на месте Якоря временно ослабляет связь Ткача с местом силы, но не разрушает ее. Для окончательного изгнания или уничтожения требуется знание Имени-Ключа Сущности или… уничтожение самого Якоря, что чревато непредсказуемыми последствиями для места и прилегающих земель…»». Он посмотрел на Эльвиру. «Печать Перекрестка! Та самая схема! Она… она была инструментом?»
«Инструментом Хранителей,» – добавила Эльвира. Она вспомнила старуху из архива. «Они держали баланс. Сдерживали Ткачей. Но не уничтожали». Она нашла другой лист – отчет о расследовании странной эпидемии «ледяной гнили» в районе Сретенки после «ликвидации аномалии» в одном из домов. Уничтожение Якоря было опасно. «А Имя-Ключ…» – она перебирала бумаги. «Где-то тут было…»

Ее взгляд упал на листок, выпавший из стопки. Не копия, а оригинальная, очень старая записка, написанная неровным, торопливым почерком, местами пробитым слезами или влагой. Подпись: «Тарасов А.Д.». Последняя записка купца? Она схватила ее.

«Они не оставят меня. Шепчут в стенах. Холод проедает кости. Он требует дань. Кровь. Душу Машенькину. Дочь мою единственную! Не могу! Не отдам! Лучше смерть. Лучше ад. Он зовется…»

Далее шли несколько букв, тщательно зачеркнутых, словно рука не посмела их вывести. Но под слоем чернил, под определенным углом в свете лампы, угадывались очертания: «К’Тхалл». Имя? Имя-Ключ Ткача, преследовавшего Тарасова? Имя того самого Безликого?

Эльвира почувствовала, как холод в ее больной руке вздрогнул. Не от боли. От… узнавания? От страха перед этим именем? Она произнесла его про себя, беззвучно: К’Тхалл. В комнате резко похолодало. Лампочка над столом мигнула. Мамай вскочил, зашипев в пустоту угла. Глеб вскрикнул от неожиданности.

«Ты… ты что сделала?» – прошептал он, сжимаясь.
«Я нашла его имя,» – тихо сказала Эльвира, сжимая в здоровой руке записку Тарасова. Имя Сущности. Оружие. Опасное оружие. Ее больная рука пульсировала в такт ускорившемуся сердцебиению. Они нашли слабое место Ткача. Но как его использовать? И хватит ли у нее сил, когда ее собственное тело было полем битвы за контроль над унаследованной мощью? Холод в руке был не только болью. Он был и ключом, и замком одновременно.