Эльвира Советкина и Тень Басманного переулка

Глава 11: Лабиринт Теней и Шепот Пергамента

Каменные Артерии. Название било точно. Туннель – гигантский кровеносный сосуд: темный, влажный, пульсирующий гулом из толщи камня. Запах сырой земли, вековой пыли и старой меди. Свет фонаря выхватывал шершавые стены с влажным блеском и причудливыми наростами – то ли минералы, то ли каменные грибы, мерцающие тускло.

Шли за Мамаем. Кот двигался уверенно, черная шерсть сливалась с тенями, лишь глаза и белый кончик хвоста маячили впереди. Часто останавливался, принюхивался, прислушивался к гулу стен, потираясь о выступы. Эльвира плелась следом, превозмогая боль и усталость. Рука горела ноющим огнем. Останавливаться нельзя. Где-то позади – погоня.

«Ты уверен, Май?» – прошептала Эльвира, спотыкаясь. Туннель то сужался, заставляя пробираться боком, то расширялся в гроты, заваленные обломками и... костями. Старыми, потрескавшимися. Старалась не смотреть. «Нам бы наверх. К людям. И к льду для меня».

Мамай обернулся, короткое «Мрр»: «Куда иду – туда и надо. Доверяй носу и усам». Тронулся дальше. Доверять коту в лабиринте Тьмы? Безумие. Но пока именно он спасал.

Шли, казалось, вечность. Сорок минут по часам – несколько часов по ощущениям. Боль и страх изматывали. Вдруг Мамай замер, уши прижаты. Эльвира выключила фонарь, прижалась к стене. Темнота. Шорох. Не крысиный. Мягкий, скользящий. Что-то большое, гибкое. Воздух наполнился сладковато-тошнотворным запахом гниющей падали.

Мамай тихо зашипел. Шерсть дыбом. Эльвира медленно включила фонарь, направив луч в пол. Свет отразился, слабо освещая туннель. Впереди, на повороте... выползало нечто.

Толщиной с пожарный рукав. Слепленное из мокрой глины и теней. Тело переливалось серым и черным, местами проступал хитин. Голова... зияющая пасть с игловидными зубами. Без глаз. Существо двигалось волнообразно, отталкиваясь костистыми отростками. Трупный запах.

«Страж Артерий, – пронеслось в голове. – Один из тех, кого упоминала Хранительница».

Существо остановилось, «голова» закачалась, принюхиваясь. Поняло их. Пасть открылась шире – булькающее шипение. Мамай замер. Эльвира сжала свисток. Рука бесполезна – едва шевелила пальцами. Использовать силу? Следующий удар может добить.

Существо двинулось к ним, ускоряясь. Скользящее движение – пугающе быстро.

«Май! Назад!» – прошептала Эльвира, пятясь. Отступать некуда – позади прямой участок.

Мамай сделал неожиданное. Встал на задние лапы, выгнул спину, шерсть торчком... и зарычал. Низкий, утробный, яростный рык, полный древней хищной силы. Эхом разнесся по туннелю.

Страж замедлил движение. Безглазая «голова» закачалась в замешательстве. Мамай шагнул вперед, не прекращая рычать. Глаза горели диким огнем. Ударил лапой по камню – искры.

Страж остановился. Издал булькающий звук недоумения, медленно начал пятиться. Еще один рык Мамая – существо развернулось, скользнуло за поворот.

Эльвира стояла, оглушенная. Мамай опустился на лапы, тряхнул шерстью – «Боевой пыл сброшен». Обернулся, медленно моргнул: «Видишь? Усы, когти и правильный тон решают».

«Ты... напугал его?» – прошептала Эльвира.
Кот фыркнул, тронулся мимо поворота, как ни в чем не бывало. Кот, рычащий на монстров Каменных Артерий... Бабушка Агафья знала толк в питомцах. Или охранниках.

Туннель пошел вверх. Воздух свежее. На стенах – выбоины, как от ударов. Обломки костей. Эльвира не смотрела.

Наконец, Мамай остановился у тупика. Не стена. Огромная, заросшая ржавчиной и каменными «сосульками» решетка. Сквозь прутья – слабый свет! Воздух пах ветром, дождем, городом!

«Выход!» – выдохнула Эльвира. Подбежала. Прутья толстые, ржавые, местами прогнившие. За ней – узкий колодец вверх, метров десять. Вверху – ночное небо, городские огни, еще одна решетка. Служебный колодец во дворе.

«Молодец, Май!» – Эльвира потянулась погладить, но кот ловко уклонился. Героизм требовал материальной и съедобной награды.

Осмотрела решетку. Старая, ржавая. Но как сломать одной рукой? Монтировка осталась в подвале. Потянула за прут. Ржавчина осыпалась, прут не поддался. Уперлась ногой, навалилась. Больная рука пронзительно заныла. Прут прогнулся, не сломался.

«Черт, – прошипела. – Силы не хватает». Посмотрела на свисток. Рискнуть? Рука едва держала фонарь.

Мамай подошел, понюхал решетку, уставился на Эльвиру: «Ну? Твоя очередь. Покажи, на что способна твоя игрушка».

Эльвира сжала свисток. Напрямую – самоубийство. Но через свисток... Буфер, усилитель. Поднесла его к месту соединения прогнившего прута с рамой. Сосредоточилась. Не на море холода. На точечном ударе. Представила холод, концентрирующийся на кончике свистка, как игла жидкого азота. Дунула резко, коротко, вкладывая намерение: «ЛОМАЙСЯ!»

Из свистка вырвалась тонкая, синеватая игла холода. Ударила в ржавчину на стыке. Резкий треск! Ржавчина вспыхнула инеем, металл стал хрупким. Эльвира рванула прут здоровой рукой – отломился с сухим хрустом!

«Получилось!» – прошептала пораженно. Без адской боли! С контролем! Мамай одобрительно мурлыкнул.

Выломала еще два прута. Протиснулась в дыру. Подъем по мокрым скобам одной рукой – испытание. Страх придавал сил. Мамай карабкался рядом. Вверху – меньшая решетка. Эльвира пробила ее свистком в том же месте – поддалась.

Выбрались во влажный ночной воздух. Узкий замусоренный тупик между задниками зданий, недалеко от Чистых прудов. Мелкий дождь. Эльвира прислонилась к мокрой стене, глотая воздух. Выбрались! Свиток с ними!

«Домой, Май. Пока не рассвело». Посмотрела на руку. Ныла, но острая боль утихла. Использование свистка с контролем не навредило. Шаг вперед.

Дорога домой – в напряженном молчании. Каждый прохожий – угроза. Город спал. Добрались незамеченными. В квартире – уют, кошачий корм, пыль. Эльвира заперла дверь, рухнула на диван. Мамай – к миске, требуя плату за героизм.

Эльвира вытащила свиток. Тяжеловатый, холодный. Материал – темный, гладкий, не скользкий, с волокнистым узором. Развернула.