Эльвира Советкина и Тень Басманного переулка

Глава 25: Сантехнический Ад, или Бегство со Снеговиком

Тяжелая металлическая дверь захлопнулась за спиной с глухим, обнадеживающе-финальным бддыщ!, отсекая вид разверзшегося ада, Стражей Баланса и перекошенное от ярости лицо Старухи. Тишина темного коридора, пахнущего сыростью и старой проводкой, показалась благословением. Относительным. Потому что гул Разлома тут же сменился другим звуком – тяжелым, астматическим пыхтением Леонида и скрежетом ледяной глыбы по бетону.

– Эльвира… – прохрипел Леонид, упираясь спиной в стену. – Твой архивариус… он чертовски тяжелый в замороженном виде! Как памятник Ленину из цельного льда! Ты уверена, что мы не можем его… ну, немного разморозить для транспортировки? Хотя бы до состояния снеговика?

Эльвира, тоже прислонившись к прохладной стене, пыталась отдышаться. Рука горела, голова гудела, а в ушах все еще стоял рев безумия.
– Если разморозим – он умрет, Леонид. Ожоги, шок… – Она посмотрела на ледяной саркофаг. В тусклом свете далекой лампочки где-то вверху Глеб внутри казался мирно спящим, если не считать дико выпученных глаз, застывших в момент панического крика. – Да и Старуха… она что-то говорила про защиту. Пока он там – он в безопасности. От всего. Включая, видимо, нас с тобой.

Мамай, сидевший на ступеньке лестницы, ведущей вверх, вылизывал лапу с видом философа, размышляющего о тщетности бытия. Он бросил оценивающий взгляд на ледяной блок. "Тащить будем? Или оставим как подношение Стражам? Вкусное, холодное..."

– Оставить – не вариант, – вздохнула Эльвира, словно ответив на кошачью мысль. – Тащим. Май, веди. Ищи выход. Желательно не в объятия «спецов» или Ткачей.

Мамай фыркнул и грациозно поднялся, его хвост задран трубой. Он тронулся вверх по узкой, крутой лестнице, выложенной грубым бетоном. Эльвира и Леонид, переглянувшись, снова ухватились за скользкие края ледяного кокона.

– Раз, два… взяли! – скомандовал Леонид, и они потащили свою холодную ношу вверх. Скрип льда по ступеням звучал невероятно громко в тишине подземелья. – Знаешь, мне всегда нравился МГУ. Величественный. Академический. А теперь я узнал его с новой, сантехнически-подвальной стороны. И знаешь что? Он мне нравится гораздо меньше.

Лестница вывела их в узкий служебный коридор, заставленный старыми ящиками с надписями «Лампы люминесц.», «Реактивы (не пить!)» и «Архив каф. Диалектики – НЕ ВЫБРАСЫВАТЬ! (особенно том 3)». Трубы гудящего отопления висели над головой, как кишечник механического великана. Воздух был теплее, но не менее спертым. Кот шел впереди, его уши поворачивались, как радары, улавливая каждый шорох.

– Куда он нас ведет? – прошептал Леонид, спотыкаясь о ржавый вентиль. – В буфет? Я бы убил за кофе. И за бутерброд. Особенно за бутерброд.

– В безопасное место, надеюсь, – ответила Эльвира, чувствуя, как ноги подкашиваются от усталости. Холод «Зимовки» внутри был как потухший костер – тлел, но не грел. – Или хотя бы туда, где можно передохнуть. И разморозить Глеба. Осторожно.

Мамай остановился у развилки. Налево коридор уходил в темноту, направо – слабо освещенный проход с дверями, помеченными номерами. Кот принюхался, потом решительно повернул направо. Они двинулись за ним, таща свою ледяную ношу. На одной из дверей красовалась табличка: «Котельная №7. Посторонним В.С.Т.Р.Е.Ч.А.Е.Т.С.Я.С.О.С.М.Е.Р.Т.Ю!» Последнее слово было подчеркнуто трижды.

– Воодушевляюще, – заметил Леонид. – Особенно точки между буквами. Видимо, для пущего драматизма. Или у сантехника клавиатура заедала.

Кот проигнорировал предупреждение и юркнул в щель под дверью. Эльвира осторожно приоткрыла ее. Внутри пахло углем, мазутом и чем-то горелым. Гудели насосы, шипел пар. И было пусто. Похоже, кочегар отлучился на перекур или навсегда.

– Идеально, – прошептала Эльвира. – Тепло, шумно, насосы заглушат наши стоны. Затаскиваем Глеба.

Котельная оказалась просторной пещерой, заполненной котлами, трубами и запасом угля в углу. Мамай уже облюбовал теплый участок трубы и укладывался, свернувшись калачиком. Эльвира и Леонид с облегчением опустили ледяной кокон на относительно чистый участок пола рядом с одним из котлов.

– Фух, – выдохнул Леонид, вытирая пот со лба. – Теперь бы разморозить нашего полярника. Как это сделать? Феном? Или приложить к горячей трубе? Боюсь, получится Глеб «хорошо прожаренный».

Эльвира подошла к ледяной глыбе. Она положила руку на холодную поверхность. Боль в правой ладони отозвалась тупым уколом. Она сосредоточилась. Не на силе, а на ее обратном ходе. На оттепели. На возвращении тепла. «Зимовка» умела не только замораживать, но и… отпускать. Контролировать процесс.

– Дай мне свисток, – попросила она Леонида. – И отойди немного.

Леонид послушно отдал свисток и отступил. Эльвира поднесла его к губам. Она дунула не громко, а мягко, протяжно, как будто напевала колыбельную для льда. Звук был низким, вибрирующим. Иней на поверхности кокона начал таять, превращаясь в капли воды. Трещины поползли по льду.

– Работает! – воскликнул Леонид. – Ты как… Эльза, только полезная!

Эльвира не отвлекалась. Она чувствовала Глеба внутри – его слабое биение сердца, его замороженный ужас. Она направляла тепло, медленно, осторожно, оттаивая его слой за слоем. Лед таял, вода стекала ручейками по полу. Скоро показалась бледная кожа Глеба, его мокрая одежда. Он был холодным, как рыба, но дыхание стало глубже.

Наконец, последний слой льда растаял. Глеб лежал на мокром полу, дрожащий, мокрый и жалкий, как новорожденный котенок. Он открыл глаза. Они были полыми от ужаса.

– П-пауки… – прохрипел он. – Электрические… с хоботами… И голоса… шептали… про дебет и кредит… – Он затрясся сильнее. – Где я? Мы… мы умерли?

– В лучшем мире, Глебушка, – подошел Леонид, снимая свой пиджак, чтобы укрыть дрожащего архивариуса. – В мире теплых котельных и отсутствия бухгалтерских пауков. Пока что. Добро пожаловать обратно.

Глеб уставился на потолок, утыканный трубами.
– Котельная? МГУ? А… а Статический Разлом? Ключ? Старуха… – Он попытался сесть, но сил не было. – Она… она хотела…