Эльвира Советкина и Тень Басманного переулка

Глава 33: Похмелье Героев и Зловещий Шёпот Плитки

Холодный бетон под щекой напоминал Эльвире о вечности. Точнее, о той ее части, которая наступила после падения с высоты платформы Главного Разлома в кресло заброшенного планетария. Вечность длилась примерно… она попыталась открыть один глаз… пять часов? Шесть? Судя по тусклому, пыльному свету, пробивавшемуся сквозь треснувший купол над ними, – утро. Нехорошее, серое, московское утро после апокалипсиса, который удалось отменить в последний момент.

Она осторожно приподнялась, и мир поплыл. Каждая мышца кричала протестом, суставы скрипели, как несмазанные петли в подвале Центрального Телеграфа. Особенно горело правое плечо – там, где осколок льда Старухи впился в плоть, пытаясь высосать ее силу. Теперь там был лишь причудливый, мерцающий инеем шрам, похожий на замороженную молнию. Сила «Зимовки» дремала где-то глубоко, измученная, но… чистая. Как первый снег после оттепели.

Рядом похрапывал Глеб, свернувшись калачиком на груде каких-то тряпок и напоминая высушенный, перепуганный чернослив. Его очки лежали рядом, одно стекло треснутое. Леонид сидел, прислонившись к гигантскому, пыльному глобусу Марса, и методично чистил ножом грязь из-под ногтей. На лице – выражение человека, подсчитывающего убытки от грандиозного пожара, который он сам и устроил. И только Мамай выглядел бодрым. Черный кот восседал на спинке сломанного кресла, как на троне, и с достоинством вылизывал лапу, явно планируя грандиозный завтрак.

– Проснулась, Двуногая? – Мамай не поднял головы, сосредоточенно обрабатывая коготь. – Ощущения? Напоминают ли они тебе райское блаженство после восьмичасового сна на ортопедическом матрасе? Или скорее похмелье тролля после неудачного налёта на винокурню?

– Ближе ко второму, – хрипло ответила Эльвира, пытаясь вдохнуть полной грудью. Пахло пылью, затхлостью и… озоном? Слабый, но навязчивый запах короткого замыкания. – Где… ключи?

– В «Бирюсе», – кивнул Леонид в сторону угла, где стоял разбитый, допотопный холодильник. – Как ты и велела. Два льда поверху, парочка твоих ледяных печатей с мурлыкающими рунами для верности. Сигнал – ноль. Как два булыжника. – Он тяжело вздохнул. – Только вот холодильник, кажется, окончательно сдох. Икра, если бы она у нас была, пропала бы безвозвратно.

– Об икре! – раздался голос из-за груды ящиков у входа. Оттуда появился Сашка, сантехник МГУ, с лицом цвета заплесневелого сыра и трясущимися руками. – Вы же обещали! Банку «Камы»! И коньяк! Мурзик дома скучает, обижается! Я жизнь ради вас рисковал! Трубу пробивал! На этого… этого Шефа Пустотного воду лил! – Он махнул рукой в сторону центра планетария, где на полу все еще чернело пятно странной, маслянистой сажи – все, что осталось от Повелителя Статических Разломов после ледяного душа.

– Саш, светоч мой, – Леонид поднялся, потирая поясницу. – Мир спасен. Условно. Это раз. Икра, как не печально, ушла на подкуп твоего кота и моего, чтобы они не передрались за право первенства в спасении вселенной. Это два. Коньяк… – он пошарил в карманах потертой куртки, – коньяк, кажется, разбился, когда мы падали сюда. Печаль, скорбь и вечная память «Трех Звезд». Теперь ты можешь требовать икру с самой Вселенной. Или с МЧС, которое скоро сюда нагрянет. – Он махнул рукой в сторону купола, сквозь трещины в котором уже слышались отдаленные сирены и гул тяжелой техники.

Сашка замер, переваривая информацию. Его лицо выражало всю гамму чувств от разочарования до праведного гнева и обратно к тупому недоумению.

– Но… но как же… Мурзик…

– Мурзик получит свою икру, – неожиданно твердо сказала Эльвира, поднимаясь на ноги. Мир снова качнулся, но она устояла. Сила «Зимовки» слабо пульсировала в шраме, напоминая о себе. – Мы найдем. Леонид прав – это теперь вопрос чести. И… – она осеклась.

Кот резко поднял голову, уши навострились в одну точку – к бетонной стене, заваленной рулонами старых звездных карт. Его спина выгнулась дугой, шерсть встала дыбом, и из горла вырвалось низкое, предупреждающее урчание, от которого по спине Эльвиры пробежали мурашки. Не страх, а… острая настороженность.

– Май? – шепотом спросила она.

Кот не ответил. Его желтые глаза были прикованы к стене. Эльвира почувствовала это – слабый, едва уловимый холодок. Не ее холод. Чужой. Техномагский. Тот самый, что исходил от слуг Шефа, но… другой. Более острый, более расчетливый. И абсолютно пустой.

На сером бетоне, прямо поверх пыльной звездной карты Туманности Андромеды, начал проступать иней. Не узорчатый, не красивый, а грубый, как будто кто-то провел по стене грязным пальцем, окунутым в жидкий азот. Линии складывались в символ: две переплетенные шестеренки, пронзенные вниз острым, как стилет, каплем. Знак. Но не Шефа. Это было что-то новое. Или… старое, замаскированное?

– Что это? – прошептал Глеб, натягивая треснутые очки. Его лицо исказилось ужасом. – Опять? Снова? Я не могу! Я бухгалтер, я должен сдавать отчет по НДС до двадцатого, а не…

– Заткнись, Глеб, – буркнул Леонид, сжимая в руке увесистый обломок трубы. – Эля?

Эльвира подошла ближе к стене. Чужой холод щипал кожу лица. Знак пульсировал тусклым синим светом, как гниющая фосфоресцирующая медуза. Знакомое ощущение угрозы, но… тоньше. Не явная атака, а метка. Предупреждение. Или вызов.

– Это не Шеф, – тихо сказала она. – Это… другое. Или кто-то другой. Он знает, где мы. Знает, что ключи здесь. – Она повернулась к остальным. – Нам нельзя здесь оставаться. Сашка, ты знаешь тихий выход отсюда? Мимо МЧС?

Сашка, все еще переживавший за икру Мурзика, кивнул, машинально потирая виски.

– Есть… служебный лифт для оборудования. В подвал. А там… в коллектор. Тихо, грязно, но МЧС там не скоро будет.

– Идеально, – Леонид уже пинал сонного Глеба. – Подъем, архивариус! Вставай, солнце уже в зените, а у нас дел по горло. Найти икру, избежать новой мистической жопы, понять, что за хрень нарисована на стене… Стандартный московский понедельник.

– А библиотеку? – вдруг вспомнил Глеб, судорожно натягивая пиджак. – Там же могли быть документы… о «Братстве» Хранителей… О Старухе настоящей…