Эля не в стране Оз или приют в повозке

ГЛАВА 1. Лихорадочный бред

ГЛАВА 1. Лихорадочный бред

Всю ночь у меня в голове маршировали скелеты. Не в переносном смысле, как у нормальных людей, а в самом что ни на есть прямом. Я даже различала подробности: вот бренчит малая берцовая, вот поскрипывает лучевая, а вот тазобедренный сустав издавал при каждом шаге глухой щелчок, будто ему срочно требовалась артропластика. Профессиональная деформация студентки третьего курса медицинского колледжа, что поделать. Мысленный парад костей отбивал чёткий, неумолимый ритм под одну назойливую мысль: «Эля, дура, дура, дура…»

Настоящая причина этого костлявого карнавала лежала, свернувшись предательским ледяным комком, где-то между лопаток, в першащей глотке и в носу, который отказался выполнять свои прямые обязанности, предпочитая роль мини-водопада. Высокая температура — штука философская и коварная. Она не только варила мозг, превращая его в мутный бульон из обрывков лекций и обид, но и с неподдельной, почти праведной страстью заставляла ненавидеть себя за решения, принятые в здравом уме и твёрдой памяти.

А решение было, не побоюсь этого слова, блистательно идиотским. Пойти в колледж в конце октября, когда с утра падал колючий дождь со снегом, в тонкой замшевой куртке цвета «пыльной розы». Потому что она идеально сочетался с новой вязаной шапкой того же подозрительного оттенка. Потому что в добротном, как танк, зелёном пуховике я напоминала перекатившегося ёжика, а в этой куртке — почти что героиню меланхоличного французного кино. Почти. Как выяснилось уже к обеду, героини французского кино не чихают три раза в минуту, не протирают нос бумажными салфетками до состояния «кардинальского пурпура с элементами экземы» и не стучат зубами от холода в автобусе №17.

Я зарылась поглубже под второе одеяло — бабушкино, тяжёлое, ватное, но озноб только усилился, пробегая мелкими судорогами по спине. Градусник, зажатый под мышкой, чувствовался как ледяной штырь предательства. Рядом на стуле, приняв невинно-распутную позу, лежал виновник всего — та самая куртка. При дневном свете она казалась элегантной, а сейчас, в желтоватом свете ночника, выглядела ядовито-глупой и вызывающе тонкой.

— Ну вот, — хрипло проговорила я в пустоту однокомнатной квартирки, доставшейся от бабушки вместе с обоями в розах и вечным запахом лаванды в шифоньере. — Красота требует жертв. И выглядит эта жертва сейчас как размороженный пельмень, закутанный в лоскутное одеяло.

Мысленно я уже отматывала плёнку завтрашнего позора. Пропущу практику по наложению шин и перевязкам. Преподавательница, Валентина Петровна, или как мы ее между собой называем - тётя Валя, женщина с руками, способными забинтовать что угодно — от карандаша до бегемота, — покачала бы головой с выражением глубокого профессионального разочарования: «Молодежь нынче неженки. Мы в своё время с температурой под сорок на дежурство ходили и ещё трёх больных на своих плечах из морга тащили!» Я даже знала, как буду оправдываться: «Да вирусный, наверное…» — и как она в ответ фыркнет: «Всякое ОРВИ от слабости духа идёт!»

Потянулась к кружке с остывшим чаем, где плавала одна забытая долька лимона, похожая на утонувшую медузу. Промахнулась. Кончики пальцев лишь бессильно шаркнули по поверхности тумбочки. Рука слушалась плохо, будто её набили ватой. В глазах поплыли мутные круги, и розы на обоях зашевелились, закружились в вальсе, сбрасывая с лепестков пыльцу в виде светящихся точек.

— Ладно, — смирилась я, закрывая глаза. — Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. С сегодняшнего дня я — аскет в области гардероба. Только пуховик. Только хардкор и утиный пух. Никакой этой… эстетической ерунды. Выживание важнее.

Тут скелеты в голове, достигнув кульминации своего парада, дружно затопали, забили в литавры, и завыли сиренами. Температура, видимо, взяла новый стратегический рубеж. Комната окончательно поплыла, поплыл потолок с трещинкой в виде материка Евразии, поплыл платяной шкаф, доставшийся в наследство и тихо скрипящий по ночам.

И сквозь этот нарастающий гул, этот белый шум болезни, прямо из самого тёмного угла, от старого шкафа, послышался...

Тишина. Густая, звенящая. Скелеты замерли. Я задержала дыхание, вслушиваясь в пульсацию собственной крови в висках. Это был предел. Мозг, перегревшись, начал отключать периферийные системы, готовясь к тихой, жаркой отключке.

«Самый странный бред наступает прямо перед тем, как провалишься в сон», — промелькнула последняя связная мысль.