Эля не в стране Оз или приют в повозке

ГЛАВА 2. Голос в шкафу

ГЛАВА 2. Голос в шкафу

Когда скелеты наконец-то отмаршировали, им на смену явились трактора. Не просто один — целый колхоз «Рассвет» прокатывался у меня в черепе, перепахивая мозговые извилины и оставляя после себя гулкую, раскалённую пустоту. Температура явно брала новые высоты. Я уже почти свыклась с этой мыслью и даже начала мысленно составлять доклад на тему «Влияние гипертермии на возникновение слуховых галлюцинаций сельскохозяйственной техники».

И тут трактора заглохли. Внезапно. Как будто у них всех разом кончилось топливо.

Наступила звенящая тишина, нарушаемая лишь хриплым свистом моего собственного дыхания. И в этой тишине из угла комнаты, прямо оттуда, где стоял бабушкин платяной шкаф с вечно заклинивающей дверцей, раздался голос.

Он был таким, каким должен был бы звучать дорогой коньяк, если бы коньяк умел говорить. Бархатным. Смачным. С лёгкой, едва уловимой терпкостью, намекающей на глубину и выдержку. Он не просто звучал — он обволакивал, словно плед из чистейшего кашемира.

— Не правда ли, довольно унизительное состояние — быть в плену у собственного несовершенного тела? — произнёс Голос из шкафа. В его тоне не было ни капли сочувствия. Скорее, лёгкое, интеллигентное презрение к такой досадной физиологической оплошности, как простуда.

Я замерла, уставившись в потолок. Мой воспалённый мозг, только что смирившийся с тракторами, с трудом перестроился на новую волну. «Ага, — подумала я с клиническим спокойствием отчаяния. — Фаза вторая. Акустические галлюцинации с элементами высокомерия. Интересный случай. Надо бы записать».

— Особенно когда лекарство так близко, — продолжил Голос, и в нём зазвучала манящая, почти торгашеская нотка. — Один шаг навстречу. Одно слово. И всё это… это жалкое недомогание растает, как утренний туман.

Я медленно, с трудом повернула голову в сторону шкафа. Там, в тени между платьем бабушки 80-х годов и моим зимним пуховиком, не было ничего. Только знакомая трещинка на стене, похожая на профиль Ленина (я всегда это подозревала).

— Знаешь, — хрипло проговорила я, обращаясь к трещине-Ленину. — У меня для тебя плохие новости. Во-первых, туман у нас, в центральной России, обычно не «тает», а превращается в слякоть и гололёд. Во-вторых, у меня курсовая по фармакологии. И я на своей шкуре уже выяснила, что волшебных таблеток «от всего» не существует. Есть симптоматическое лечение, постельный режим и время. Много времени. Так что, милый голос, можешь идти лечить кого-нибудь менее подкованного в медицине. Например, мою соседку тётю Люду. Она верит в заговоры от радикулита, тебе с ней будет о чём поговорить.

Я удовлетворённо откинулась на подушку, чувствуя себя победительницей в дискуссии с собственным бредом. Давай, голос, парируй. Я тут, между прочим, полгода учила, чем вирус отличается от бактерии. Я вооружена.

Голос в шкафу помолчал. Мне показалось, я даже услышала лёгкий вздох, полный разочарования, как у профессора, чья любимая студентка вдруг пересказала лекцию по Википедии.

— Какой зашоренный, приземлённый взгляд на вещи, — произнёс он, и бархат в его тоне слегка поистёрся, обнажив стальную подкладку нетерпения. — Я предлагаю не просто «таблетку». Я предлагаю освобождение. И… предназначение. Ты же чувствуешь, что рождена для большего, чем эта… — он сделал паузу, словно подбирая слово, достаточно уничижительное для моей однокомнатной квартирки, — …эта клетка.

Меня это задело. Во-первых, я сама могла ругать свою «хрущёвку» за тонкие стены и странных соседей, но посторонним, даже галлюцинаторным голосам, не позволяла. Во-вторых, «предназначение» — это было уже слишком.

— Ой, да ладно тебе! — фыркнула я, от чего в груди запершило. — Предназначение! Знаю я эти ваши предназначения. У моей одногруппницы Кати «предназначение» было стать моделью, а теперь она ассистирует на вскрытиях и прекрасно себя чувствует. У человека предназначение — выжить, не быть мудаком и, по возможности, выспаться. Всё остальное — нервные болезни и плохая литература. И знаешь что? Моё текущее предназначение — пережить эту ночь, не сварив мозг. И я предпочту делать это в одиночестве.

Я снова натянула одеяло на голову, изобразив полное отсутствие интереса. Метод игнорирования. Рекомендован при общении с навязчивыми людьми, телефонистами из банка и, как выяснилось, голосами из шкафа.

Но Голос не унимался. Он стал тише, интимнее, заговорщицким шёпотом, который проникал сквозь бабушкино одеяло прямо в ухо.

— А что, если я скажу, что есть мир, где твои умения… твоё странное, нездешнее мышление… могут изменить всё? Где ты не будешь просто «студенткой Элей». Где ты станешь… ключом.

Мой мозг, уже почти отключившийся, клюнул на последнее слово. «Ключ». Звучало солидно. Не «избранная», не «спасительница» — слишком пафосно. А «ключ» — это инструмент. Практично. Как скальпель. Им можно и дверь открыть, и консервную банку. Или нанести тяжкие телесные, если хорошо размахнуться.

Под одеялом было душно и пахло лекарствами. А Голос сулил исцеление и что-то ещё… что-то, от чего в груди, несмотря на жар, ёкнуло то ли от страха, то ли от того самого проклятого любопытства, которое, как известно, кошку сгубило. А я, хоть и не кошка, но студентка-медик — порода тоже любопытная до саморазрушения.

— Ключом к чему? — пробормотала я в подушку, уже почти во сне, сдавая свои последние позиции.
— К новому порядку, — без колебаний ответил Голос, и в нём зазвенела почти музыкальная нота. — К исправлению ошибки. К миру, который ждёт только тебя. Скажи «да». Просто «да». И боль уйдёт.

Боль. Она действительно была. Голова раскалывалась, тело ломило, горло саднило. А он обещал, что всё это прекратится. Сию же секунду. Врать галлюцинациям, как известно, не с руки.

Разум, цеплявшийся за учебники и логику, сдался под натиском лихорадки и этого чертовски убедительного бархатного тембра.

— Ладно… — выдохнула я, теряя последние остатки связи с реальностью. — Да… Только… чтобы не болело… И чтобы поспать… Давайте ваше исцеление… Только быстро, а то я…