Эля не в стране Оз или приют в повозке

ГЛАВА 11. Подвал без блох (надеемся)

ГЛАВА 11. Подвал без блох (надеемся)

Подвал медленно заполнялся слабым, сизым светом. Не через вход — тот оставался чёрной дырой. Свет просачивался через какую-то полузасыпанную кирпичами вентиляционную шахту в стене. Значит, наступило утро. Или что-то, его заменяющее в этом мире.

Я провела худшую ночь в своей жизни. И это включая ту, когда готовилась к экзамену по гистологии. Камень подо мной оказался не просто неудобным — он был гениально сконструирован, чтобы впиваться в тело ровно в тех местах, где у человека есть кости. Я переворачивалась с боку на бок, заворачивалась и разворачивалась в пледе, но найти положение, в котором можно было бы забыться хотя бы на полчаса, не получалось. Каждый шорох, каждый скрип снаружи заставлял меня вздрагивать и хвататься за плед, как за единственное оружие.

Тота спала. Или делала вид. Она лежала неподвижным, лохматым комочком, и только лёгкое подрагивание уха выдавало, что она не впала в кому. От неё по-прежнему исходило слабое свечение, достаточное, чтобы различать очертания.

Помимо голода, холода и боли в спине, меня терзал один навязчивый, почти параноидальный страх: блохи.

Я — человек городской, выросший в квартире с горячей водой и дезинфекцией. Понятие «паразиты» было для меня чем-то из учебника по биологии или из страшных историй про походы. Лежать в подвале, где явно обитало что-то, что оставило после себя специфический запах и следы на тряпках, было для меня пыткой. Каждые пять минут я чесалась — то там, то здесь, воображая полчища кровососущих тварей, уже марширующих по моей пижаме.

— Ты что, там чешешься, как обезьяна? — раздался сонный голос из угла. Тота не открывала глаз. — Мешаешь спать.

— Извини, — прошептала я. — Я… я просто проверяю.

— На блох? — Тота наконец приоткрыла один глаз. В полумраке он светился, как ядовитый леденец. — Успокойся. У меня их нет.

— А как ты можешь быть уверена? — не унималась я, уже чувствуя очередной мнимый укус на лодыжке.

— Потому что я каждое утро провожу тщательный осмотр, — заявила Тота с невозмутимым достоинством. — И ещё потому, что у меня особая шерсть. Не слишком аппетитная для паразитов. Слишком… магическая.

Я приподнялась на локте, заинтересованно.
— То есть, твоя магия отпугивает блох?
— Можно и так сказать, — Тота зевнула, обнажая маленькие клыки. — Они кусают, а потом начинают философствовать о смысле жизни и забывают размножаться. Непрактично.

Не знаю, врала ли она, чтобы успокоить меня, или говорила правду, но это сработало. Истеричный зуд поутих. Немного.

— Ты говорила про рынок, — напомнила я, решая переключиться с энтомологии на экономику выживания.
— Угу, — Тота потянулась, выгнув спину колесом. — Как только совсем рассветёт. Раньше нельзя — торговцы только раскладываются, злые. Позже — все лучшие куски разберут. Надо поймать момент, когда они уже в деле, но ещё не устали от собственной жадности.

Она поднялась, отряхнулась, и в подвал полетели пыль и какие-то травинки. Её свечение стало чуть ярче.
— Ну что, готова расстаться со своим гламурным образом?

Я посмотрела на себя. Пижама была мятая и украшена новым, бурым пятном неизвестного происхождения. Плед сохранял видимость чистоты только потому, что я им не накрывалась, а закутывалась, как в кокон. Тапки… с одним оторванным ухом они выглядели особенно трагично.

— Я готова расстаться со всем, кроме здравого смысла, — мрачно констатировала я. — И то, он у меня, кажется, при выходе из портала отвалился.

— Ничего, — ободрила меня Тота, подходя к выходу. — На рынке он тебе не понадобится. Там главное — наглость и умение вовремя отскочить, если полетят тухлые помидоры. Ну, поехали?

Она ловко юркнула в чёрный лаз. Я сделала глубокий вдох — что было ошибкой, учитывая здешние ароматы — и поползла следом.

На улице было прохладно, сыро и серо. Небо висело низко, цвета мокрой туши. Воздух, однако, после подвала казался почти свежим. Я выпрямилась, оглядываясь. Переулок в свете дня выглядел ещё печальнее: облупившаяся штукатурка, разбитые окна, заложенные досками, и вездесущие следы той самой «антисанитарии», которая уже стала моим постоянным фоном.

Тота тронулась в путь быстрой, уверенной рысцой, петляя между кучами мусора и лужами. Я шла за ней, стараясь не отставать и не наступать во что-то совсем уж криминальное. Мой плед я завязала на шее, как пончо — так хоть руки свободны, и вещь при мне. Тапки шлёпали, вызывая у прохожих (а их было немного, и все они выглядели не лучше меня) краткие, безразличные взгляды.

— Слушай, Тота, — спросила я, нагоняя её. — А что насчёт денег? У вас тут золотые монеты? Серебряные?

— У кого как, — ответила она, не оборачиваясь. — У богатых — да. У нас — бартер. Или медяки. Но твои шмотки явно не за медяки пойдут. Слишком… иноземные. Это может сыграть нам на руку. Можешь выдать себя за странствующую… э-э-э… коллекционерку диковин. Которую ограбили. Да, вот. Ограбленную коллекционерку диковин. Жалко же будет.

План был до неприличия прост и полон дыр, как сито. Но лучшего у нас не было.

— А если спросят, откуда я?
— Скажешь — с Севера. Там, говорят, вечные льды и люди ходят в шкурах. Твоя пижама пусть будет… э-э… шкурой редкого плюшевого зверя. Очень ценного.

Я фыркнула. Плюшевый зверь. Ага. С пуговицами вместо глаз и фабричной биркой на спине.

Мы вышли на более широкую улицу. Народу прибавилось. Здесь уже были не только оборванцы, но и люди в простой, но целой одежде, с корзинами, тележками. Слышались отрывистые крики торговцев, запах жареного теста, пряностей и всё той же вездесущей грязи. И над всем этим — призрачное, едва ощутимое дрожание в воздухе. Магия. Она была везде. Как влажность. Я её не видела, но чувствовала кожей — лёгкое покалывание, будто я стояла рядом с огромным, работающим трансформатором.

А впереди, в конце улицы, виднелась большая площадь, заполненная лотками, тентами и толпой. Рынок.

— Ну что, Эля-ограбленная-коллекционерша, — сказала Тота, остановившись у самого входа в эту кашу из звуков и запахов. — Готова продать свою душу… то есть, пижаму?