Эля не в стране Оз или приют в повозке

ГЛАВА 30. Оборотень без паспорта

ГЛАВА 30. Оборотень без паспорта

В повозке на несколько секунд воцарилась тишина, которую нарушало только лёгкое потрескивание дерева, шуршание мешков с провизией и довольное бульканье Аури в банке (рыбка, кажется, решила, что всё это — очень интересное представление).

Я сидела, уставившись на Тоту. На Тоту-собаку. Которая только что была девочкой. Которая висела за бортом и которую я спасла. Мой мозг, уже привыкший к говорящим собакам, мальчикам-телепатам и летающим камням, на этот раз просто сдался. Он выдал белый флаг и ушёл в отпуск.

Первым нашёл дар речи Марк.
— Ты… ты можешь превращаться? — спросил он шёпотом, как будто боялся спугнуть это чудо.
— Видимо, да, — ответила Тота своим обычным хрипловатым голосом, отряхиваясь. С неё посыпались пыль и какие-то травинки. — Правда, не по заказу. Только когда очень напугаюсь. Или когда… ну, в общем, в критических ситуациях.

Босс, которого мы все позабыли в суматохе, наконец заявил о себе.
— С точки зрения биомагии это крайне интересно. Неполный, неконтролируемый переход между двумя устойчивыми морфологическими состояниями. Ты чувствуешь боль при трансформации? Изменяется ли масса? Что является триггером, кроме страха?

Тота повернула голову и посмотрела на него так, будто он был особенно наглой мухой.
— Чувствую. Да. Неприятно. Масса… не знаю, не взвешивалась. А триггер — это когда я думаю, что сейчас разобьюсь о землю, потому что какая-то дура в ящике дёрнула резко вверх. Вот это триггер.

Я наконец нашла в себе силы пошевелиться.
— Почему… почему ты мне не сказала?
Тота вздохнула, ложась на дно повозки и закрывая глаза.
— А зачем? Чтобы ты смотрела на меня ещё более странно, чем обычно? И так все пялятся на говорящую собаку. А на говорящую собаку, которая иногда становится голой девочкой — так вообще сбегутся смотреть, как на уродца в балагане. Да и… — она замолчала.
— И что? — мягко спросил Марк.
— И мне не нравится быть девочкой, — выпалила Тота, не открывая глаз. — В этом виде… я беспомощная. Собачья шкура — это броня. И клыки. И скорость. А это… — она махнула лапой в сторону своего собачьего тела, будто показывая на невидимую человеческую форму, — …это просто кожа да кости. И все видят, что ты голая, и все знают, что с тобой не так.

В её голосе прозвучала такая знакомая, щемящая боль, что у меня сжалось сердце. Та же боль, что была у Марка, когда он говорил о своей магии. Боль быть «не таким».

— Слушай, — сказала я, подползая поближе. — Ты только что спасла себя, уцепившись за борт в самом что ни на есть «беспомощном» виде. Это требует недюжинной силы духа и хватки. И… ты не уродец. Ты просто… сложноустроенная. Как Босс, только в другом смысле.

Босс, услышав своё имя, фыркнул, но промолчал.

— И потом, — добавила я, начиная понимать. — Ты всё время ходила в собачьей форме не только из-за удобства. А потому что стеснялась. Потому что… нечего было надеть?

Тота приоткрыла один глаз.
— Ну да. А что? Ты бы ходила в чём мать родила по улицам? А по подвалам — тем более. Там сыро. И холодно. Шерсть греет лучше.

Логично. Железная логика уличной собаки-оборотня.
— Так что теперь? — спросил Марк. — Теперь мы знаем. Ты будешь… как-то по-другому?
— Нет, — твёрдо сказала Тота, поднимаясь. — Всё как было. Я — собака. Ваша навигационная, обонятельная и саркастическая система. А то, что было… — она махнула лапой, — …забудьте. Аварийная ситуация. Больше не повторится. Надеюсь.

— Но тебе нужна одежда, — упёрлась я. — На всякий случай. Если вдруг опять…
— Не вдруг! — рявкнула Тота, но в её голосе уже не было злости, а только усталая решимость. — Ладно. Если найдёте какую-нибудь тряпку… маленькую… чтобы спрятать в сумке. На экстренный случай. А сейчас — давайте лучше думать, куда мы летим. Потому что мы летим, кажется, просто в чёрную дыру.

Она была права. Пока мы разбирались с кризисом идентичности нашего четвероногого члена экипажа, повозка мирно плыла по ночному небу, уносимая слабым ветерком. Мы совершенно потеряли ориентацию.

Босс, наконец-то вернувшись к своим непосредственным обязанностям, осмотрелся.
— По положению звёзд… мы движемся на северо-восток. Приблизительно. Высоту следует снизить до минимальной, чтобы с рассветом сориентироваться по местности и найти воду для гидробионтического образца, — он кивнул на банку Аури.

— Согласна, — сказала я, взяв шест. — Приземляемся на первую попавшуюся относительно ровную поляну. Или на поляну, которая покажется относительно ровной в кромешной тьме. А утром… утром разберёмся.

Мы начали медленно снижаться, прочесывая взглядами чёрный простор внизу. Тота, снова ставшая просто собакой, устроилась у борта, наблюдая за землёй своим острым зрением. Марк сидел, обхватив колени, и время от времени поглядывал на неё с новым, почтительным интересом.

А я думала о том, как странно устроен этот мир. Здесь выбрасывали детей за «неправильную» магию. А моя первая подруга в этом мире оказалась оборотнем, который стеснялся своего человеческого облика. И теперь мы летели в неизвестность на ящике с камнями, и в этой компании я, студентка-медик, была, пожалуй, самым нормальным существом. Если не считать того, что я была здесь вообще не от мира сего.

Это было одновременно ужасно и… как-то по-домашнему. Мы были кучкой странностей. И, кажется, это нас и объединяло.