Эля не в стране Оз или приют в повозке

 Глава 38: Город Пропадающих Пирожков

Глава 38: Город Пропадающих Пирожков

Грибные топи остались позади, а впереди показались стены нового города, от которых тянуло дымком печей и сладковатой тревогой. На этот раз приземлились мы основательно подальше, в густом лесу за рекой, заботливо замаскировав повозку ветками. Аури в своей банке недовольно булькнула — ей, видите ли, не нравилось, когда «вид на небо заслоняют примитивной флорой».

— В город идём все, — объявила я, глядя на ожидающие лица. — Шесть пар глаз заметят больше, чем две. Но, — я подняла предупреждающий палец, — держимся вместе. Босс, с тобой договор: я тебя несу, но ты не читаешь лекций о рыночной экономике вслух. Марк, держи свой «радар» включенным. Тота, нюхаем не только еду, но и опасность. Малыш… просто будь собой. Но помалкивай при чужих.

Босс, сидевший на одеяле, скрестил пухлые ручки.
— Это унизительно. Я предпочел бы идти самостоятельно.
— Твои самостоятельные шаги, — напомнила я, — в прошлый раз закончились тем, что ты попытался измерить глубину лужницы линейкой и чуть не утонул в ней по уши. Положение «на руках» утверждено.

Путь до города был недолгим, но утомительным. Не столько от дороги, сколько от непрерывного потока сознания Босса, которого я несла, как котлету в булке.
— Обрати внимание на структуру почвы, она указывает на низкое содержание магических остатков… Ага! Конфеты! — он вдруг вытянул руку, указывая на одинокого разносчика у городских ворот. — Нам необходимо приобрести образцы для анализа состава местных кондитерских изделий. Это важные данные!
— Это тебе не лаборатория, а нам не нужны колики в дороге, — отрезала я, стараясь обойти продавца.
— Но гипотеза о корреляции между содержанием сахара и стабильностью левитационного поля требует проверки! — не унимался он, смотря на меня умоляюще-строгим взглядом. — Хотя бы одну! Для науки!

В конце концов, сдавшись под давлением этого научного взгляда и тихого хихиканья Марка, я купила одну леденцовую петлю на палочке. Босс немедленно затих, с важным видом изучая её, как драгоценный артефакт.

Город, как и предчувствовала Тота, пах сдобой, мылом и легкой паникой. На улицах царила странная атмосфера: люди не боялись, а были измотаны. Как после нашествия прожорливой, но незлобной саранчи.

— С баранками опять! — вздохнул булочник, пересчитывая витрину. — Целая гирлянда с изюмом испарилась!
— А у меня с блесны кисточка! — вторил ему рыбак через дорогу. — Самая любимая, для щук!

Мы смешались с толпой, стараясь выглядеть как обычная, хоть и странная семья: уставшая девушка с младенцем на руках (я и Босс), задумчивый мальчик (Марк), верная собака (Тота) и тихий малыш, крепко держащий меня за полу (Малыш). Босс, впрочем, слегка портил картину, то и дело вытягивая свою леденцовую петлю и с научным видом её облизывая, попутно комментируя: «Высокая адгезия. Интересная кристаллическая структура».

На рынке царил настоящий психоз. Пирожки привязывали к прилавкам бечёвками, кошельки прятали за пазуху, а покупатели, получив товар, тут же засовывали его в глубь сумок, озираясь по сторонам.

И тут мы увидели кульминацию. Прямо перед нами мальчишка, только что получивший от матери плюшку-звезду, вскрикнул от восторга, зажмурился… и когда открыл глаза, в его руке осталась лишь щепотка сахарной пудры. Наступила секунда ошеломлённой тишины, а затем площадь огласил душераздирающий рёв.

Тота тут же ткнулась носом мне в ногу.
— Запах страха! — прошептала она. — Прямо отсюда! Сладкий, горький, дрожащий!

Марк нахмурился, прислушиваясь к тому, что чувствовал только он.
— Не зло… — тихо сказал он. — Одиноко. И очень-очень голодно.

Они повели нас, петляя, от центральной площади в лабиринт узких переулков, где пахло сырыми камнями и старой бедностью. Запах выпечки сменился запахом одиночества — резким, кислым, тоскливым.

Мы остановились у полуразвалившегося сарая. Тота заворчала, указывая мордой на щель под дверью. Марк кивнул.
— Здесь. Боится нас больше, чем мы её.

Я, всё ещё держа на руках облизывающего леденец Босса, осторожно толкнула дверь. Она скрипнула.

Внутри, в луче света, сидела девочка. Вернее, её едва уловимые очертания. Она была похожа на рисунок на промокашке — бледный, дрожащий, готовый исчезнуть. На её коленях лежала груда самого разного добра: две плюшки, медная пряжка, монетки и даже фарфоровый гном. И всё это тоже просвечивало, как сквозь туман.

Увидев нас, она вжалась в стену, и её «сокровища» дрогнули, став ещё призрачнее.
— Не трогайте! — выдохнула она голосом, похожим на шелест сухих листьев. — Оно само… Я не хотела…

— Диагноз, — громко и чётко произнёс Босс, вынув леденец изо рта. — Острая форма нестабильной персональной телекинезионной изоляции, усугублённая алиментарной дистрофией.
— По-русски, — вздохнула я.
— Она невольно делает вещи невидимыми от страха и голода, и сама почти исчезла, — перевёл Малыш, не отпуская мою полу.

Девочка смотрела на нас огромными, полными слёз глазами, в которых читался ужас и надежда на то, что её наконец-то поняли. Даже так.

— Лора, — прошептала она.
— Очень приятно, Лора. Я Эля. А это… моя команда, — сказала я, стараясь говорить так, как говорят в процедурном кабинете: спокойно, уверенно, без лишних эмоций. — И мы здесь, чтобы предложить тебе альтернативу. Вместо того чтобы исчезать здесь в одиночестве вместе с чужими пирожками — пойти с нами. У нас есть еда, которая не исчезает. И повозка. И даже золотая рыбка в банке, которая вечно ноет, но зато не ворует выпечку.

Лора замерла, словно боясь, что это мираж, который вот-вот растает. А Босс, как всегда, вовремя вставил своё:
— Предложение рациональное. Вероятность выживания и социальной адаптации в нашей группе на 73% выше, чем в текущих условиях. Рекомендую принять.

Кажется, именно эта сухая, детская констатация факта и стала последней каплей. По прозрачной щеке Лоры скатилась блестящая, совершенно реальная слеза. Она кивнула, едва заметно.