Эля не в стране Оз или приют в повозке

Глава 52. Отчаяние и прогулка

Глава 52. Отчаяние и прогулка

Слово «условие» повисло в воздухе, звонкое и зловещее, как рыбья чешуя на солнце. Всё наше внимание, которое только что расплывалось от разочарования, мгновенно сфокусировалось на парящей золотой глыбе.

— Какое условие? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
«Я не могу просто взять и вырастить дворец из ничего на этой земле, — сказала Аури. Её тон стал деловым, почти лекционным. — Особенно на этой земле. Пустошь — это не просто камни. Это рана. Некроз реальности. Моя сила может создать стены, крышу, даже мебель из морской пены и света луны. Но основа… фундамент… должен быть живым. И его должна создать ты.»

— Я? — растерянно переспросила я. — Я же не могу творить из ничего! Я медик, а не… архитектор!
«Не творить из ничего, — поправила Аури. — Исцелить. Ты уже коснулась сути камней. Ты почувствовала их боль. Твоё присутствие, твоя инаковость — не магическая, а жизненная — это антитеза их порче. Ты должна пройти. Пройти по этому месту и сделать его снова землёй. Шаг за шагом. Камень за камнем. Только когда под ногами будет живая почва, я смогу возвести на ней то, что ты попросишь.»

Я оглянулась на бескрайнее море чёрных, маслянисто блестящих шестиугольников, которые начинались прямо за нашим импровизированным лагерем. Пройти по ним? Превратить в землю? Это звучало как бред сивой кобылы в лунную ночь.

— И сколько… этого нужно пройти? — неуверенно спросил Марк, глядя на мёртвую пустыню.
«Столько, сколько нужно для дома, который вы заслуживаете, — загадочно ответила Аури. — Он вырастет из твоего труда и твоей воли. Я не знаю меры. Ты почувствуешь сама, когда будет достаточно.»

«Почувствуешь сама». Отличные инструкции. Прямо как в учебнике по хирургии: «разрежьте там, где надо».

Дети смотрели на меня. В их глазах снова зажглась надежда, хрупкая и трепетная. Они верили, что я смогу. Что я просто пройдусь, и под моими ногами расцветут луга. Они не понимали, насколько это абсурдно.

А я понимала. И от этого понимания внутри всё оборвалось. Весь этот путь, все лишения, вся борьба — и вот финал. Я должна стать садовником в аду. Или сойти с ума, пытаясь.

— Хорошо, — выдавила я. Мне нужно было побыть одной. Очень-очень одной. — Я… мне нужно подумать. Осмотреться.

Я развернулась и пошла вдоль кромки воды, туда, где чёрные камни спускались в море, образуя мрачные, скользкие мысы. За мной никто не пошёл. Они поняли. Даже Тота только беспокойно повиляла хвостом и осталась с остальными.

Я шла, не глядя под ноги. В ушах стоял шум — не прибоя, а собственных мыслей, которые неслись вихрем, сталкивались и разбивались о рифы безысходности.
«Не получилось. Не получилось вернуть их. Не получится и это. Что я могу? Я студентка. Я умею ставить капельницы и мыть полы. Я не волшебница. Я не Изменяющая. Я — Эля. Заблудившаяся, уставшая, никому не нужная здесь Эля».

Ноги сами понесли меня от лагеря, от этих ожидающих глаз. Я забралась на один из мысов и села на холодный, отполированный волнами камень. Подо мной булькала вода, затекая в трещины. Я смотрела на горизонт, где море сливалось с небом, и чувствовала себя бесконечно маленькой и бесконечно одинокой. Даже с семью верными сердцами за спиной.

«Построить дом. Целый дом. Пройти километры. Это невозможно. Мы сдохнем здесь от голода и жажды, пока я буду играть в Золушку на выжженной земле».

Слёз не было. Была только тяжёлая, свинцовая усталость. Усталость от мира, который постоянно требует невозможного. От ответственности, которая оказалась слишком велика. От желания просто закрыть глаза и чтобы всё исчезло.

Я не знаю, сколько я так просидела. Может, час. Может, больше. Солнце начало клониться к воде, окрашивая всё в золотисто-багровые тона. И в этом свете чёрные камни выглядели уже не просто мёртвыми, а… скорбными. Как памятники самим себе.

Я вздохнула, поднялась и, не глядя, спрыгнула с мыса прямо на каменистую отмель у его подножья. Мне было всё равно. Пусть эти камни засосут, если хотят. По крайней мере, это будет конец.

Я сделала шаг. Потом другой. Шла, уткнувшись взглядом в собственные потрёпанные ботинки. И только на пятом или шестом шаге я заметила нечто странное.

Там, где только что был гладкий, чёрный, блестящий камень… теперь лежал комок тёмной, влажной земли.

Я замерла. Медленно подняла ногу и посмотрела на подошву. Ничего. Обычная грязь? Но откуда? Я обернулась. За мной, по моим следам, через весь мыс и на отмель, тянулась цепочка таких же тёмных, влажных пятен. Как будто я была живым штампом, печатающим плодородную почву на мёртвом камне.

Сердце пропустило удар, а потом заколотилось с бешеной силой. Я осторожно, как на минном поле, сделала ещё шаг. Поставила ногу на нетронутый шестиугольник, прислушалась… и медленно перенесла вес.

Под подошвой что-то дрогнуло. Не камень — сама его структура. Он потемнел ещё сильнее, стал матовым, а затем цвет из чёрного сменился на тёмно-коричневый. Я подняла ногу. На камне остался отпечаток ботинка, заполненный рыхлой, настоящей землёй.
Это не было галлюцинацией. Это работало.

Я стояла посреди чёрной пустыни, на крошечном островке живой земли, который только что создала сама, и смотрела на свои руки. Обычные руки. Руки, которые умели держать шприц и шест. Руки, которые, как выяснилось, могли одним прикосновением вернуть земле то, что у неё украли.

Отчаяние не исчезло. Оно просто отступило, уступив место оглушительному, всепоглощающему изумлению. А за ним, робко, начала пробиваться первая, самая слабая травинка новой, безумной надежды.