Эмир. Последняя ставка

Глава 1

Потолок белый.

Я смотрю на него уже давно. Сколько — не знаю. Время здесь не движется. Оно застыло где-то там, за стенами этой палаты, вместе с жизнью, которая была до.

На потолке есть пятно. Возле вентиляционной решётки. Жёлтое, размытое, похожее на карту неизвестной страны. Я изучила все его изгибы, все границы, все острова. Другого занятия у меня нет.

Я лежу на спине. Руки вдоль тела. На них надета больничная рубашка — серая, колючая, с завязками на спине. Я не помню, как меня в неё переодевали. Не помню, как мыли, кормили, переворачивали. Тело существует отдельно. Оно делает что-то само, а я просто смотрю на потолок.

Мне всё равно.

Внутри — пустота. Не чёрная, не страшная. Просто пусто. Как в комнате, из которой вынесли всю мебель. Ни боли, ни страха, ни надежды. Ничего.

Иногда накатывают воспоминания. Они приходят без спроса, как непрошеные гости. Подвал. Матрас. Цепь. Его руки. Я проваливаюсь в них на секунду — и сразу выныриваю. Не потому что борюсь. Просто мозг сам отключает картинку, не даёт досмотреть до конца.

Спасибо, мозг.

Я не знаю, хочу ли я жить.

Не знаю, хочу ли умереть.

Я просто есть. Существую. Как растение. Как камень. Как тот потолок, на который я смотрю.

***

Дверь открывается.

Звук громкий, резкий. Я не поворачиваю головы. Зачем? Там всё равно никто, кого я хочу видеть.

Шаги.

Тяжёлые. Медленные. Я узнаю их сразу, хотя не слышала их уже… сколько? Дней? Недель? Не знаю.

Он.

Эмир.

Он подходит к кровати. Останавливается. Я чувствую его взгляд на своём лице. Он тяжёлый, как мокрое одеяло. Давит.

— Алина, — говорит он.

Голос низкий. Хриплый. Будто он не спал или много курил.

Я молчу.

— Ты слышишь меня?

Тишина.

Он стоит долго. Минуту. Две. Потом садится на стул в углу. Стул скрипит под его весом.

Я знаю, что он сидит там. Смотрит на меня. Ждёт чего-то. Чего — не представляю. Моих слёз? Моих слов? Моего прощения?

Пусть ждёт.

Мне всё равно.

***

Входит медсестра. Я узнаю её по шагам — лёгким, быстрым, с лёгким цоканьем каблуков. Она всегда так ходит.

— Эмир Равильевич, — говорит она тихо. — Вам бы отдохнуть. Мы последим.

— Я посижу.

— Третьи сутки уже. Надорвётесь.

Трое суток. Значит, я здесь три дня. Или она имеет в виду, что он здесь три дня? Не важно.

— Я сказал — посижу.

Медсестра вздыхает. Подходит ко мне. Я чувствую её руки — тёплые, мягкие. Она проверяет капельницу. Поправляет одеяло. Её пальцы касаются моей руки — чуть задерживаются на запястье, там, где браслет.

— Красивая, — шепчет она. — Жалко.

Она уходит.

Дверь закрывается.

Тишина.

Браслет.

Я чувствую его вес на руке. Золотой. Тонкий. С сердечком.

Тот самый.

Я не знаю, как он снова оказался на мне. Не помню, чтобы кто-то надевал его. Но он здесь. Лежит на запястье, холодный и чужой.

Раньше он был тёплым. От моей кожи. От того, что я носила его. Не снимала никогда. Даже когда отец бил — браслет оставался. Даже когда резала вены — я снимала его, чтобы не запачкать кровью. Потом надевала снова.

А теперь он просто лежит.

И я просто лежу.

Мы похожи.

***

Вечереет.

Свет за окном меняется — был серым, стал синим, потом тёмно-синим, потом чёрным. Кто-то включает лампу под потолком. Тусклую, жёлтую. Она давит на глаза.

Я не закрываю их.

Он всё ещё в углу. Я слышу его дыхание. Ровное. Глубокое. Иногда он двигается — стул поскрипывает. Иногда зажигает зажигалку — просто щёлкает, не закуривая. Видно, привычка.

Он сидит там каждый день. Или не каждый — откуда мне знать? Время не движется.

Иногда он говорит.

— Алина.

Я молчу.

— Я здесь.

Я знаю.

— Я не уйду.

Мне всё равно.

Он говорит, а я смотрю в потолок. На жёлтое пятно возле решётки. Оно похоже на Австралию. Или на лужицу пролитого чая. Или на ничего.

Я выбираю ничего.

Потому что ничего — это правда.

***

Ночью мне снятся сны.

Точнее, не сны — обрывки. Картинки, которые вспыхивают и гаснут, не складываясь в историю.

Мама. Она гладит меня по голове и поёт колыбельную. Ту самую, из детства. Я не помню слов — только мелодию.

Отец. Он стоит в дверях с ремнём. Лица не вижу — только силуэт.

Подвал. Матрас. Цепь. Стул в углу. На стуле — он. Смотрит на меня. Курит.

— Алина, — говорит он.

Я просыпаюсь.

Темнота. Потолок. Пятно.

Он сидит в углу. Смотрит на меня. Не курит — здесь нельзя. Просто смотрит.

— Ты кричала во сне, — говорит он.

Я молчу.

— Что тебе снилось?

Молчание.

Он ждёт. Я не отвечаю.

— Ладно, — говорит он. — Спи.

Я закрываю глаза.

В темноте — снова подвал.

Снова матрас.

Снова он.

***

Утро приходит незаметно.

Свет за окном сереет. Медсестра приносит завтрак, который я не ем. Проверяет капельницы, меняет простыни, поправляет одеяло. Говорит что-то бодрое, жизнерадостное. Я не слушаю.

Он выходит. Возвращается через час с кофе. Садится на свой стул. Смотрит на меня.

— Врачи говорят, ты должна начать есть сама, — говорит он. — Иначе будут кормить через трубку.

Я молчу.

— Тебе это надо?

Я не отвечаю.

— Ладно. — Он встаёт. — Я приду вечером.

Он уходит.

Я остаюсь одна.

Смотрю на потолок.

Пятно на месте. Австралия. Чай. Ничего.

Я выбираю ничего.

Он приходит вечером.

Садится. Смотрит. Молчит.

Я тоже молчу.

За окном темнеет.

Палата наполняется тишиной. Она густая, плотная, как кисель. В ней тонешь.

Я тону.

И мне всё равно.

***

Я не знаю, сколько дней прошло.

Здесь нет окон, в которые можно смотреть подолгу, чтобы заметить смену света. Есть только потолок, лампа под ним и дверь, которая открывается и закрывается.

Иногда мне кажется, что я схожу с ума. Но потом я понимаю: чтобы сходить с ума, нужно иметь разум. А у меня его нет. Только пустота и потолок.