Эпидемия - не конец мира, когда есть ещё один

Глава 8. Тени прошлого

Елена

Серый дождь стучал по могильным плитам. Я стояла, сжимая в руках мокрый букет гвоздик, и смотрела на ряды свежих холмиков — аккуратно выстроенные, с деревянными табличками, на которых ещё не успели выцвести имена.

Мама. Папа. Лиза. Антон. Бабушка…

Каждое имя — как нож в сердце. Каждое — напоминание о том, что я *не успела*.

— Доктор Елена, может, вернёмся? — тихо спросил санитар, державший над мной зонтик. — Вы уже два часа здесь.

Я не ответила. Просто положила цветы на могилу сестры и опустилась на колени. Холодная грязь пропитала ткань брюк, но мне было всё равно.

— Прости, Лиза, — прошептала я, проводя пальцами по её имени на табличке. — Я должна была найти лекарство раньше.

***

Эпидемия началась незаметно. Сначала — редкие сообщения о странной лихорадке в соседних городах. Потом — первые смерти. Потом — паника.

Я работала сутками. Лаборатория стала моим домом. Я смешивала реагенты, проверяла гипотезы, спала по три часа в сутки. Каждый день — новые образцы, новые тесты, новые надежды, разбивавшиеся о реальность.

Родители звонили каждый вечер:

— Лена, ты ела сегодня? — голос мамы дрожал.

— Всё нормально, мам. Я почти нашла… — отвечала я, не отрываясь от микроскопа.

— Может, вернёшься хоть на день? — просил папа. — Мы волнуемся.

Но я не возвращалась. Не могла. Ведь где‑то между пробирками и графиками таилась формула спасения. Я чувствовала это.

А потом звонки прекратились.

***

— У них температура под сорок, — голос Лизы по телефону был едва слышен сквозь кашель. — Лена, помоги…

Я мчалась через весь город, не чувствуя холода, не замечая сирен скорой помощи. Влетела в квартиру родителей — и замерла на пороге.

Бабушка лежала на диване, глаза закрыты, дыхание прерывистое. Рядом — мама, пытавшаяся её обтереть влажным полотенцем. В соседней комнате хрипел Антон.

— Ты опоздала, — сказала Лиза, стоя в дверях спальни. Её лицо было бледным, глаза — красными от слёз. — Они уже… не реагируют.

Я бросилась к ним. Проверяла пульс, температуру, пыталась влить жаропонижающее. Но всё было бесполезно.

Через три дня их не стало.

***

Максим пришёл ко мне в лабораторию через неделю после похорон.

— Лен, — он стоял в дверях, засунув руки в карманы. — Ты не можешь так жить.

— Могу, — ответила я, не оборачиваясь. — У меня работа.

— Работа не вернёт их! — его голос дрогнул. — А ты… ты превращаешься в тень.

Я наконец подняла глаза.

— Если я остановлюсь, кто‑то ещё умрёт.

Он подошёл ближе, взял меня за руки.

— Я тоже могу умереть. От одиночества. Ты больше не со мной. Ты с этими пробирками, с этими бумагами…

— Максим, сейчас не время…

— Время! — он резко отпустил мои руки. — Время, чтобы выбрать: я или твоя миссия.

Я молчала. Потому что ответ был очевиден.

— Понятно, — он развернулся к двери. — Когда ты решишь, что готова жить, найди меня. Если сможешь.

И ушёл.

***

Я стояла у окна лаборатории, глядя на опустевший город. Дождь размывал очертания домов, превращая их в серые пятна.

На столе — стопка отчётов. На мониторе — графики смертности. В шкафу — сотни образцов, каждый из которых мог стать ключом к спасению.

Но теперь — поздно.

Для них.

Я закрыла глаза, вспоминая смех Лизы, объятия мамы, шутки Антона. Вспоминала, как бабушка учила меня печь пироги, как папа гордился моими дипломами.

Всё это — в прошлом.

В кармане зазвонил телефон. Сообщение от коллеги:

> «Елена, мы получили новые образцы. Возможно, это прорыв».

Я посмотрела на экран. Потом — на свои руки, покрытые пятнами от реагентов.

Нет.

Не поздно.

Потому что пока я жива — жива и надежда.

Я надела халат, включила свет и вернулась к работе.

Где‑то там, в лабиринте формул и реакций, ждала формула.

Формула, которая не даст другим пережить то, что пережила я.