Эпидемия Тьмы

Глава 1

Холод родился где-то в глубине костей, медленно расползаясь к коже. Я попытался вдохнуть, но горло перехватило спазмом, словно лёгкие забыли, как работать. Перед глазами плавала мутная пелена, прошитая красноватыми прожилками аварийной подсветки криокапсулы.

Крышка с шипением ушла вверх. В нос ударил стерильный, сухой воздух с металлическим привкусом. Я закашлялся, переворачиваясь на бок, и только тогда понял, что слышу низкий, непрерывный гул — корабль жил. Криосон закончился.

— Спокойно, док, спокойно. Ты в порядке. С возвращением.

Голос звучал глухо, будто сквозь вату. Я с трудом сфокусировал взгляд на склонившемся надо мной человеке. Лет сорок, седоватая щетина, глубокие морщины у глаз, простая серая роба техника. Он протянул мне пластиковый стакан с мутноватой жидкостью.

— Пей. Это регидратационный раствор. Ты по графику четвёртый просыпаешься.

Я взял стакан непослушными пальцами, сделал глоток. Жидкость была тёплой и отдавала химией, но горло отпустило почти сразу. Мысли понемногу собирались в кучу.

Точно. Я врач. Артём Ершов. Подписал контракт — три года на ледяной шахтёрской планете.

— Где мы сейчас? — собственный голос показался чужим, хриплым.

— На подлёте к Фимбре. Через восемь часов должны начать высадку. — Техник помог мне выбраться из капсулы, придержав за локоть, когда ноги предательски подогнулись. — Не торопись, вестибулярка после криосна всегда шалит. Меня, кстати, Ларин звать, Михаил. Вообще, я по энергоустановкам, но сейчас не хватает рабочих рук, так что…

Я назвал своё имя. Мышцы слушались плохо, но постепенно возвращалась чувствительность. Отсек с криокапсулами был тесным, тускло освещённым, с низким потолком, покрытым инеем в углах. Четыре капсулы — три уже открыты. Моя четвёртая.

Пока я одевался в стандартный комбинезон, Михаил терпеливо стоял рядом.

— Слушай, док, а чего тебя вообще понесло в такую дыру? — вдруг спросил он без особого стеснения. — Фимбра — это же ледяной шар с атмосферой, которая на честном слове держится. Три года во тьме, минус сорок на поверхности в хороший день, а в шахтах и того веселее. Шахтёры — народ крепкий, но «ломаются» часто. Работы у тебя будет выше головы.

Я усмехнулся, застёгивая магнитные замки на ботинках.

— Хорошие деньги.

— Деньги, — протянул он, кивая. — Оно понятно.

— У меня семья, — добавил я, сам не зная зачем. Слова вырвались раньше, чем я успел их обдумать. — Жена, дочке четыре года. Мы снимали квартиру в спальном районе Кеплера-четыре, и я вкалывал в больнице за копейки. Когда пришло предложение на трёхлетний контракт с оплатой, которая закроет долги за дом и ещё останется на учёбу дочери… Я думал неделю. Или две? Не помню. Но в итоге подписал.

Михаил хмыкнул.

— Почти как у всех. Я вот тоже — двадцать лет техническим специалистом на рудниках, а тут отдельная каюта и тройной коэффициент. Думал, заработаю и вернусь к своим детям на Цереру. Только мои уже давно выросли и разъехались. Так что я, выходит, больше по привычке тут.

Он помолчал, глядя куда-то в стену, потом хлопнул меня по плечу:

— Ладно, пойдём, покажу тебе жилой модуль и камбуз. Пока восемь часов есть, надо хоть поесть по-человечески.

Жилой отсек оказался совсем крохотным. Зато иллюминатор был, небольшой, с двойным бронестеклом. Я приник к нему, пока мой новый знакомый возился с терминалом.

Сначала я не увидел ничего, кроме черноты и россыпи немигающих звёзд. А потом я заметил планету.

Фимбра выглядела именно так, как о ней писали в информационных буклетах, — ослепительно белый шар с синеватыми разводами ледяных равнин и тёмными пятнами шахтёрских куполов. Даже отсюда она казалась холодной.

— Красиво, — сказал я, не оборачиваясь.

— Ага, пока не спустишься, — буркнул Михаил. — Там ветер такой, что кости ноют.

Пообедать толком не успели. Едва мы разобрались с вакуумными пайками, как по внутренней связи разнёсся металлический голос:

— Медицинский специалист, немедленно прибыть в капитанскую рубку. Повторяю: медицинский специалист — в рубку капитана. Срочно.

Мы переглянулись. Михаил пожал плечами:

— Видать, понадобился кому-то. Давай, док, не томи начальство.

Рубка находилась на верхней палубе. Подъём по узкой лестнице, коридор с кабельными лотками под потолком, герметичная дверь с мигающим зелёным допуском. Я приложил идентификатор — замок пискнул и впустил внутрь.

Капитан стоял у главного пульта, спиной ко мне. Высокий, сухой, с коротким седым ёжиком и неестественно прямой осанкой. Когда он обернулся, я отметил запавшие глаза и жёсткую складку у рта.

— Садитесь, — кивнул он на откидное кресло у переборки. Голос звучал ровно, но в нём ощущалось с трудом сдерживаемое напряжение.

— Что-то случилось?

Капитан помолчал, глядя на голографический экран с контуром планеты, испещрённым красными метками.

— Случилось, — наконец произнёс он. — Мы должны были начать высадку через несколько часов. Согласованный с администрацией планеты коридор, четыре челнока, ваш медицинский пост разворачивается первым.

— Я знаю протокол, — сказал я, чувствуя, как внутри холодеет.

— Так вот… протокол отменяется. — Капитан ткнул пальцем в экран. — Полчаса назад с поверхности пришёл аварийный пакет информации. Приказ — полный карантин. Всем судам на орбите запрещена любая высадка. Ни один гражданский человек, ни один груз не покидает борт.

Я вцепился в подлокотники.

— Но почему?

Он посмотрел на меня прямо. Взгляд тяжёлый, ничего не скрывающий.

— У них эпидемия. Неизвестный патоген. Вспышка началась неделю назад в восточном секторе купола «Глубь-семь». Сначала думали — переохлаждение, пневмония. Потом количество заражённых перевалило за сотню. Теперь закрыты три купола из двенадцати. Внутренняя связь обрывочная. Медики на поверхности не справляются. И, судя по всему, они сами не понимают, с чем имеют дело.

В рубке повисла тишина, только приборы тихо перемигивались на пульте. Я слышал собственное дыхание.