Эпидемия Забвения 2

Глава 1. Кутузов

Алтайский край. д. Староильинка.

7 июля.

Летнее солнце, пробиваясь через запыленные окна под потолком, разрезало полумрак тяжелыми, золотистыми лучами, в которых кружились миллионы пылинок. Не смотря на начавшийся отпуск, директор школы Василий Петрович, стоя на третьей ступени алюминиевой стремянки, сдирал шпателем с зазубренным краем отслоившуюся за десятилетия краску с баскетбольного щита. Соскребал пластами. Снизу доносилось тяжелое, мерное шлепанье – это Иваныч, он же сторож, он же дворник, он же грузчик и главный по всем мужским работам в единственном малокомплектном образовательном учреждении деревни, с ленцой размешивал в пластиковом ведре густую, почти черную краску. При каждом обороте палки она издавала влажный, чавкающий звук. Цвет был густым, насыщенным, как запекшаяся кровь.

- Иваныч, ты что творишь?!

Вопрос Василия Петровича прозвучал негромко, но с той стальной, холодной нитью нетерпения, которая заставляла вздрагивать самых отъявленных хулиганов.

- Иваныч, ну что творишь?! - повторил он, уже спускаясь на одну ступеньку ниже. - Я же просил салатовый. Для стен. А это что? Бордо?

Иваныч оторвал взгляд от ведра, в котором медленно вращалась мутная багровая жижа. Его лицо, испещренное морщинами, как высохшее русло горной реки, выражало философское, почти буддийское спокойствие. Он смотрел на директора сквозь дымку летающей пыли.

- Василий Петрович, салатовый… - сторож тягуче выдохнул, - он же выцветет. Года не пройдет – опять красить. А этот – вечный. Красноармейский. - Он хитро, по-мужицки, подмигнул глазом. - Ракетчики с Сибирского отдали. Почти задарма. Они там у себя списали эту краску.

Василий Петрович вздохнул, смахнул со лба тыльной стороной руки крупную каплю пота. Она оставила на запыленной коже грязную, белую полосу. Он был в старой, протертой в нескольких местах робе поверх просторной, некогда белой, а ныне серой от многократных стирок рубашке. Несмотря на официальный отпуск, он не покидал школу, ставшую ему за три года работы роднее любой квартиры. Мужчина чувствовал себя не директором, не учителем, а скорее хранителем этого места. Капитаном тихого, немного обшарпанного, но надежного корабля, застрявшего в безбрежном, пахнущем полынью, океане алтайских полей. Каждую трещинку в штукатурке, каждый скрип половицы он знал, как свои пять пальцев.

Василий Петрович уже собрался ответить, найти изъеденный временем компромисс между эстетикой, бюджетом и вечностью, как дверь в спортзал с громким и пронзительным скрипом отворилась.

В проеме, залитая светом из коридора, стояла Мария Александровна, учительница начальных классов, она же – школьный библиотекарь. Женщина всегда подтянутая, строгая, с тяжелой гроздью седых волос, собранных на затылке в тугой, не терпящий возражений узел. Сейчас она выглядела потерянной и разбитой. Ее пальцы, обычно сложенные на животе в спокойном, вечном, учительском жесте, беспомощно теребили, мяли подол старенького, выцветшего ситцевого платья в мелкий розовый цветочек. Лицо было мертвенно-бледным, восковым. Глаза, за стеклами очков в простой металлической оправе, смотрели не на мужчин, а сквозь них, в какую-то пугающую, бездонную пустоту, открывшуюся за спиной Василия Петровича.

- Где я? - ее голос, обычно твердый, дидактичный, отчеканивающий каждое слово, теперь был тонким, почти детским, пронзительным. В нем звенело недоумение, перерастающее в животный, нарастающий ужас.

Иваныч фыркнул, снова уткнувшись в ведро, будто ища в его багровой глубине ответы на все вопросы.

- В школе, Марья Александровна. Спортзал. Его благородие, - он кивнул на директора, - приказали красить. Лето же, каникулы. Самое время.

Но Василий Петрович уже слезал со стремянки. Медленно. Осторожно. Он уловил в ее вопросе, в самом его звучании, не временную рассеянность, не старческую забывчивость, а что-то иное. Глубокое. Леденящее. В голове тут же, как удар хлыста, вспыхнули обрывки утренних новостей по старому приемнику в учительской: «…вспышка неизвестного заболевания… симптомы массовой амнезии… случаи необъяснимой агрессии в Европе…». Мужчина отогнал их. Не время. Он медленно подошел к ней, стараясь не делать резких движений, как приближаются к раненому, но еще опасному зверю.

- В Староильинской школе, Мария Александровна, - сказал Василий Петрович мягко, почти шепотом, как разговаривал с первоклашками, испугавшимися своей первой в жизни линейки. - Алтайский край. Помните? Вы здесь ведете уроки у малышей. Учите их читать.

Она перевела на него свой взгляд. В ее глазах, обычно таких ясных и внимательных, не было ни искры узнавания. Была лишь голая, ничем не прикрытая паника, бившаяся в стеклянных стенах очков, как мотылек.

- Уроки? - женщина повторила слово, растягивая гласные, как будто слышала его впервые. Ощупывала его языком, пробовала на вкус. - Какие уроки? Я… я должна была идти за хлебом. В булочную. У меня… - она замолчала, ее взгляд стал напряженным, потом лицо исказилось мучительным усилием. - У меня… сын? Кажется, сын… Андрюша? Он… он уроки не сделал…

Василий Петровичу стало физически холодно. Тонкая, ледяная игла вошла где-то под лопатку и медленно поползла вдоль позвоночника. Андрюша. Ее сын. Единственный. Погиб в той страшной, бессмысленной аварии под Бийском пять лет назад. Фура, гололед, лобовое. Она опознавала его по сохранившейся родинке на левой руке. Мария Александровна каждые выходные, в любую погоду, ходила на сельское кладбище, к холмику под березой. Она не могла это забыть. Не могла. Это было целью ее существования.