Эпиталамий одиночества

Пролог

В городе серых облаков
И ненужных больше слов,
Я ищу только взгляд, твое дыхание.
Снежною дымкою рассвет —
Рядом ты, но больше нет,
Ты — мое воспоминание.

Ирина Билых

В тот вечер шел дождь.

Мелкий, мартовский, колючий, он начался после обеда и к ночи разошелся по-настоящему. Капли барабанили по карнизу, стекали по стеклам мутными ручьями, заливали водосточные трубы. Фонтанка почернела и вспухла; ветер гнал по ее поверхности мелкую рябь, трепал голые ветки лип, швырял в окна пригоршни ледяной воды.

Я сидела на кухне и смотрела на телефон.

За окном громыхнуло — не по-мартовски, по-летнему, раскатисто. Я вздрогнула. Ты бы сказал: «Гроза в марте — к деньгам». Всегда так говорил, хотя мы оба знали, что это чушь. Но мне нравилось, когда ты говорил глупости с умным лицом.

Ты уехал час назад.

Я не побежала за тобой и не позвонила.

Просто сидела и ждала твоего звонка. Злилась. Прокручивала в голове нашу ссору — дурацкую, мелкую, высосанную из пальца. Сейчас даже не могу вспомнить, с чего она началась. Какая-то ерунда, бытовая мелочь, которая в нормальной семье рассосалась бы сама собой за ужином. Но мы не нормальная семья. Мы архитектор и редактор — жуткая смесь. Двое людей, которые любили друг друга так сильно, что иногда забывали об этом.

Знаешь, что я помню? Твое лицо, когда ты уходил. Стоял в дверях и ждал, что вот-вот окликну и скажу: «Останься». А я не сказала. Смотрела в тарелку и считала горошины. Четырнадцать штук. Черт подери, до сих пор помню — четырнадцать.

На плите остывал суп. Твой суп. Куриный, с лапшой. Я сварила его за час до твоего прихода. Стояла у плиты, помешивала бульон, пробовала на соль. Ты любил, когда я варю суп. Говорил, что это единственное блюдо, которое напоминает тебе о детстве. Твоя мама тоже варила куриный с лапшой — по тому же рецепту, который я выпросила у нее на второй год наших отношений. Помню, как смеялся тогда: «Лера, ты серьезно? Будешь варить мне суп по маминому рецепту?» Я отвечала: «Да. И ты будешь его есть, и хвалить». Ты ел и хвалил. Даже когда я пересаливала.

Вот сейчас смотрю на остывший суп и думаю: может, потому и пересаливала? Чтобы ты заметил? Чтобы не ел молча, уткнувшись в телефон, а сказал — пусть даже с укором: «Лера, ты пересолила». А я бы ответила: «Конечно, пересолила. Потому что ты меня не слушаешь».

Суп остыл. Я выключила плиту машинально, не глядя, просто протянула руку и повернула рукоятку. Конфорка погасла, перестала подрагивать крышка, и тонкая струйка пара, поднимавшаяся над кастрюлей, растаяла в воздухе. Пахло укропом и лавровым листом.

Я ждала, что ты вернешься через пятнадцать минут. Мы всегда мирились. Это стало нашим священным и несокрушимым ритуалом. Ссора — хлопанье дверью — возвращение — объятия — смех сквозь слезы. Мы проходили этот круг десятки раз и всегда возвращались в исходную точку. В объятия, в смех, в «прости, я дурак» — «нет, это я дура, прости меня», наконец, в долгий поцелуй на пороге.

В этот раз ты не вернулся.

Телефон завибрировал в двенадцатом часу. Пополз по клеенке, стукнулся о чашку с остывшим чаем. Я схватила его — думала, ты. Вот сейчас скажешь, что стоишь в пробке, или что уже поднимаешься по лестнице, и прямо с порога: «Прости, я дурак, давай мириться».

Но нет. В трубке послышался чужой голос.

— Валерия Сергеевна Романова?

— Она самая. Слушаю.

— Старшая медсестра приемного покоя. Ваш муж, Роман Георгиевич Романов, поступил к нам после ДТП. Состояние крайне тяжелое. Вам нужно приехать.

Ноги подкосились. Я схватилась за край стола и опрокинула чашку — чай разлился по клеенке, потек на пол, а я смотрела на эту коричневую лужу и думала: «Надо вытереть. Надо обязательно вытереть, а то останется пятно». Представляешь? Мне только что сказали, что ты умираешь, а я думала о пятне на клеенке.

Где-то глубоко внутри, под ребрами, разлился густой, вязкий, как кисель, холод.

Даже не помню, как вызвала такси и добежала до приемного покоя.

Я бежала. Босая, простоволосая, чужая себе. Бежала и повторяла твое имя — шепотом, как молитву, заклинание, единственное слово, которое еще имело значение.

Рома. Рома. Рома.

В памяти остались только обрывки. Холодный кафель под босыми ступнями — я забыла обуться, второпях натянула только твою футболку. Старую, выцветшую, с надписью «Лучший архитектор» (я знала каждую букву наизусть), ту, в которой спала.

Запах хлорки и лекарств ударил в нос, как только переступила порог. Лампы дневного света гудели под потолком. Коридор — длинный, белый, бесконечный, как дурной сон. Санитары расступались передо мной, потому что у меня на лице все уже было написано.

Какая-то медсестра попыталась меня остановить — что-то про сменную обувь, правила, посещение. Я даже не повернула головы. Просто прошла сквозь нее, как сквозь дым. У меня нет времени на обувь, поймите. У меня муж умирает.

Я не успела.

Врач вышел в коридор через семнадцать минут. С лицом человека, который произносил эти слова сотни раз и произнесет еще сотни. Уставшие глаза, сжатые губы, руки, сложенные на груди.

— Мы сделали все, что могли. Примите мои соболезнования.

Я не закричала. Крик застрял где-то в горле, так и не вырвавшись наружу. Не заплакала. Слезы пришли позже — через сутки, когда я открыла твой договор и увидела твою подпись. А тогда просто опустилась на пол у двери в реанимацию и сидела там, пока не рассвело. Привалилась спиной к холодной стене, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку — на дверь, за которой лежал ты.

Мертвый. Мой муж лежал мертвый за этой дверью, а я не могла войти.

Санитар пришел через час. Молодой парень в голубой форме, с бейджиком «Антон». Он присел рядом со мной на корточки и заговорил тихо, осторожно, как говорят с тяжелобольными. Я не слышала слов. Видела только его губы, которые шевелились, складывались в звуки, а звуки рассыпались, не долетая до моего сознания. Потом он принес пакет. Твои вещи.