Эра Безумия. Лабиринт Смерти

Глава 16. Зима

Лиловые искры все еще пылали на матово-синем небосводе, где власть у рыжеватого солнца вот-вот должны были отнять графитовые тучи и ленты цвета черного янтаря. Последние капли вечера допивала ночь, наслаждаясь ласками ветра и шепотом прибоя, эхом врывавшегося в каждую улицу, в каждый дом и в каждую комнату. Голоса таяли в скрипе кроватей, в шелесте последней листвы, прижавшейся к веткам деревьев. Где-то в темнеющей дали протяжно стонал гром, вновь и вновь распаляясь и затихая. Мертвенно-бледное пламя фонарей пробегало по дороге, еще не тронутой первым снегом – только пыль с побережья, с пристани ползла по гладким камням мостовой. Все это было последней неделей октября, который отчаянно кусал небо, душил в облаках зачатки зимы, обращая их в ледяные слезы.

Когда тени, как испуганные пауки, сползли по стенам домов, на землю пролился яркий янтарный свет фар черного кабриолета. Смех жемчужно-белого диска, красовавшегося над крышей заветного дома, известью опалил тротуар и проник в открытое окно на втором этаже, где за тонкими шторами мелькнул тоненький силуэт. До этого прижимавшийся к стене хрупкий призрак, схватив что-то, подобное трости, медленно пересек комнатку. Виргилов, не смея поднять голову и оторвать подбородок от руля, не смог отказать себе в невинном наблюдении. Даже, когда девичья тень покинула пределы тесной, словно гробик, каморки, он не поднялся с места. Только пылающий серебром взор прошелся по лежавшим на пассажирском сидении небольшой пурпурно-синей коробочке с амарантовой лентой, букету, коробке конфет и паре баночек с мазями. Из-за него ли она подвернула ногу? Конечно, да. Хотел ли он только загладить свою вину? Конечно, нет.

Так, неподвижно изучая черный бархат ночи, просочившийся меж домов и искусавший листья деревьев холодным порывом воздуха, Аркадий Иванович просидел в «Мерседесе» почти полчаса. Потом вышел, тихо хлопнув дверцей, но отчего-то не решился сразу приблизиться к подъезду. В мерцающей тишине послышались соразмеренные, будто принадлежавшие военному, хотя и тихие, шаги, удары каблуков лаковых туфель о каменную дорожку, на которой вскоре начали проступать свинцовые пятна. Несколько капель взобрались под воротник и облобызали шею, ключицы и атлетическую грудь, заставив адвоката запахнуть борта матово-черного пальто. Не прошло и пары минут, как сотни, тысячи ледяных сверкающих хрусталиков с шипением сорвались с неба.

Однако Виргилов так и не посмел уйти: темный клубок мыслей, прекрасных и омерзительных, важных и бессмысленных, легких и настойчивых, не позволил ему покинуть сияющую серебром улицу. Казалось, только сейчас он начал осознавать, что именно произошло там, на лестничной клетке, только сейчас безумие, каковое должно было остаться тайной только двух людей, эхом ворвалось в голову. Зачем? «Ах, да. У нее же волосы были уложены в слегка растрепанный низкий пучок, как у Маргариты. Да и цвет волос, похож. И рост…» – тщетно убеждал он себя. Но разве этого сходства было достаточно, чтобы распалить в его чреслах пламя после утомительного заседания? Возможно. Но, стоило заметить, была и еще одна возбуждающая мысль, скорее, фантазия – слияние образа желанного ангела и трепетного акта, способного породить нечто, что не так уж и легко скрыть от любопытных людей.

Но, увы, это была лишь иллюзия: Маргарита никогда бы не смогла принять плод его вожделения, и от этого на душе, тщательно скрываемой от всего мира, становилось гадко. Еще пару часов назад он довольно покидал Селину, укрывал в разуме ожидание новостей, а теперь – едва ли сдерживался, чтобы не закричать на всю улицу.

Безумие. Что будет, если эта близость не пройдет бесследно? Что скажет Миша, если узнает? А Маргарита?.. Вынесет ли она, со слепой любовью во взоре глядевшая на адвоката, того, что он, невинно лаская ее днем, овладевал несостоявшейся невесткой вечером? Вряд ли… Лучше ей пока не знать: в конце концов, у нее еще есть шанс выпроводить его раз и навсегда.

Тем временем рыжая от сияния фонарей улица за пару секунд заискрилась седыми нитями из хрупких бриллиантов, с приятным грохотом падавших на дорогу и барабанивших по крышам. Уже не по-летнему холодные капли слились в одно непроглядное матовое полотно, прошитое блестящими белыми искрами, а мужчина не вернулся в автомобиль, салон которого, наверняка, нагрелся, и не каждый жар, исходивший от растопленного камина, смог бы сравниться с тем уютом, что окутал сидения.

Аркадий Иванович осознал, что его завораживает прогулка по лаково-угольной дороге, сверкающей от дождя, и, безвольно, как тряпичная кукла, опустив руки, подставил лицо под ледяные слезы. Необъяснимое спокойствие овладело им только на одно мгновение. Потом же тихий, гипнотизирующий смех, подобный шуршанию кончика хвоста гремучей змеи, прорезал шелест дождя, когда он вспомнил, что ему еще только предстояло объяснить Маргарите, почему в нем так давно пылает интерес к ней, рассказать ей, где ее настоящий дом. Больше всего он желал увидеть личико красавицы в этот момент, приобнять ее остренькие плечики и ощутить легкую нервную дрожь, часто сопутствующую шоку.

И вот, заливаясь бархатистым, чарующим смехом, Виргилов очертил носом туфли узенький ручей, образовавшийся посреди дороги, сделал еще с десяток шагов, остановился под окном девушки и запрокинул голову. Сквозь серебряный серпантин он смотрел на темно-коричневый, словно спрятанные во тьме старого пыльного мешка какао-бобы, квадрат на подставке, оставленный подле штор. Она писала картину? Скорее всего. Значит, занята. Вернуться сюда завтра, а сейчас – сесть в «Мерседес», добраться до дома, принять горячую ванну и, укутавшись в теплый мягкий плед, заснуть?

Рассыпанные чьей-то гордой костлявой рукой искры мокрого серебра сверкали на матово-черном пальто. Голос, бархатистый баритон постепенно затухал и терялся в сиянии бледной ночи. Аркадий Иванович, подворачивая рукава и нервно поправляя золотые запонки, не замечал, как шелк жемчужной рубашки посерел от капель дождя, что настырно забирался под складки одежды.