Эра отчаяния

Глава первая

В пустой, отсыревшей прохладе темного коридора раздался громкий, скрипучий голос. Отлетел эхом от влажных, каменных стен. Зазвенел под самым ветхим потолком и рухнул камнем на дремавшую девушку, что сжалась на старом топчане. Так обычно кричала старуха, подзывая к себе отвратительную ей и непринятую с самого первого дня невестку.

- Эра! Наэра́!

Девка бесила почтенную даму одним только своим существованием. Старая, величавая женщина ее презирала. Презирала всех подобных ей – чумных, хворых, шлюх, интарок. Болезных, которых выбирал себе в пару ее обожаемый сынок. Эре не повезло родиться последней из этого личного списка ненависти грозной, надменной свекрови.

Особи женского пола вообще как-то недолюбливали Наэру. Начиная с собственной матери, все они проявляли к несчастной завидную неприязнь.

Давшая ей жизнь женщина не испытывала к младшему своему ребенку абсолютно никаких чувств. Зачатая вне брака, за соседским сенником, девочка являла собой немой укор родительнице, совершившей грех прелюбодеяния с проезжим служивым, что снял в их таверне комнату на постой. Отец семейства, знавший обо всем, нещадно лупил свою супружницу всякий раз, когда являлся домой в окружении дыма и смрадных, хмельных паров. А бывало это почти каждый вечер. Там же, у камина, и брал ее после, перехватывая горло толстым, кожаным ремнем. Эра с братьями, скучковавшись в углу за старым сундуком, испуганно на это взирали, дрожали, затыкали уши от истошных криков матери и пьяных ругательств разгневанного мужчины. Стонов. Хрипов. Но так было верно и правильно. Интарки всецело принадлежали своим мужьям – подчинялись безропотно и жадно, впитывая покорность с молоком матери. Их жизнь стоила мало, а чувства и вовсе не волновали никого. Иной раз, корову можно было продать дороже и выгоднее, чем выдать замуж девку из рода интаров…

А мать, в свою очередь, после остервенело стегала лозой или шнурком от старой упряжи маленькую Наэру. Била, не задумываясь и не контролируя свою тяжелую руку, отыгрывалась на своем чаде, за опостылевшую, провонявшую болью и пресным однообразием, жизнь. Останавливалась, только когда уставала, или когда девочка теряла сознание.

Эра любила эту женщину и боялась одновременно. Одинаково сильно. Решительно не могла понять, что же она совершает настолько ужасного, что мамочке так больно и грустно? Всячески старалась угодить, заслужить хоть толику того внимания, что получали ее старшие братья. Наивно полагала, что, если будет больше трудиться и беспрекословно слушаться, то мама непременно полюбит и ее. Приголубит, даст в следующий раз тот вкусно пахнущий, морковный пирог. Но время шло, а того, что так страстно желал ненужный ребенок, все не происходило. Ласки не было, а пирог всякий раз делился между остальными членами их с виду примерной семьи.

Мать обращалась к ней редко, называла никак иначе, как байстрючка или шельма, и все так же била за любую провинность. Или же просто так, выплескивая всю свою желчь. Бесновалась.

А когда Наэре едва исполнилось восемнадцат девочку выдали замуж. За немолодого уже торговца Санира, что жил на другом краю деревни со своей престарелой матерью и сворой длинноногих гончих, которых любил более всего в своей сытой, зажиточной жизни. Схоронивший до Эры всех своих предыдущих жен, коих насчитывалось аж в количестве шести душ. Все, якобы, померли от неизлечимой хвори, не протянув после свадеб и полугода. Самая первая разве что жила дольше всех, провела в замужестве около четырех зим.

В деревне поговаривали, что торгаш очень любил охоту. И дичь выбирал особенную, а потому заводил все больше и больше собак и жен, вдовея с завидным постоянством.

Уже тогда Эра понимала, что от нее избавились. Выкинули. Отдали в руки седому зверю, со страшными желтыми глазами. Обрекли на смерть.

Девочка тогда плакала. Плакала навзрыд, прикрытая тонкой сеточкой алой фаты. Тряслась всем своим озябшим телом среди холодных стен отреставрированной часовни и любопытных глаз местных жителей, что рассматривали с жадным любопытством очередную дичь их благодетеля.

Шла по пыльной сельской дороге, вслед за свои мужем, отгоняла надоедливую муху, что жужжала над самым ее ухом. Обернулась лишь раз. Посмотрела на свою семью, что вела за собой на толстой веревке двух молоденьких коз. Отец нес в руках большой ящик с крепленой наливкой и салом. Нехитрый дар в обмен на ее жизнь. Эра тогда осознала цену себе. Она была не больше, чем куском свиной вырезки. Для всех.

И для себя тоже…

Новый дом был большим и холодным. Каменным. Дорогим. Не таким как был их – деревянным, под глиняно-соломенной шубой и со скрипучими половицами. Собаки жили прямо в нем, лазали и шныряли по хозяйским постелям и столам. Рычали на новую хозяйку, клацали зубами.

Мать ее мужа долго рассматривала девочку одним своим зрячим глазом. Второй затянуло страшное голубоватое бельмо, делая ее похожей на жуткую ведьму из сказок. Гладила свои толстые, пепельные косы, что почти касались пола. Теребила золоченую ленту в них. Поправляла малахитовые бусы, оценивала. Неприязненно кривила сухие, старческие губы:

- Шибко крутые бедра и малый рост. Дворняжка.

Поставила клеймо.

Припечатала.

Слуг Санир почти не держал. Одну только помощницу по дому и приходящего парня разнорабочего. А потому, сдержать все немалое подворье довелось теперь совсем юной девочке. Она быстро научилась доить коров и чистить свинарник. Обстригать овец и варить каши для многочисленных кур и длинношеих гусей.

Работала Эра и в саду. Полола, поливала, удобряла.

День ее начинался рано и пролетал быстро, заваленная работой, девчонка не замечала жизни вокруг. Выходить за высокий бревенчатый забор молодой супруге торговца не дозволялось. Равно, как и не дозволялось есть с новыми родственниками за одним столом и спать в кровати с мужем. Эра жила в комнате его матери, спала рядом, чтобы всякий раз быть под рукой. Переодевала ее, выносила ночные горшки и подмывала дряблое, старческое тело. Слушая при этом вечное недовольное ворчание.