Ересь Вектории

VIII. Iudicium sine Iudicio

— Суд без суда

Прошло несколько дней, но в убежище “Меч” отравленное поражением время, казалось, застыло. Отдохнувшая, но обманутая Вектория пробудилась. Жизнь в городе закипела. Но под землей люди двигались как тени, подавленные тревожным вопросом: если ангелы нашли “Голову”, как долго проживет “Меч”?

Утреннее обращение по радио прозвучало не как объявление, а как удар хлыста по незажившей ране.

“Дорогие подданные Вектории! Милостью Верховного Архангела приглашаем вас принять участие в Суде Чистоты над изменниками Родины, обезвреженными нашими доблестными гвардейцами Крылатого Дозора в дни вашего благодатного отдыха! Сегодня в пятнадцать часов будет явлена правда да свершится правосудие!”

В убежище не было ни одного человека, кто не понял бы о ком идет речь. Присутствие на суде стало долгом. Последним, что они могли сделать для своих товарищей: отдать им честь, стать безмолвными свидетелями их мужества.

Но идти могли не все. Большинство жителей “Меча” сами рисковали оказаться на скамье подсудимых, если бы показались в публичном месте. Они числились в церковных списках “неблагонадежных”. Появление на площади для них было равно самоубийству. Кассиан накануне ушел в “Сердце” — совещаться с высшим командованием Сопротивления о жизни организации после такого потрясения. Выбор пал на Марка и Эймонда. Марк — опытный и незаменимый; Эймонд — лицо новое, но уже завоевавшее доверие.

***

Теперь они стояли на главной площади Вектории. Эймонда охватило странное неприятное чувство. Это место, где когда-то зарождалась его слепая вера, потом — первые сомнения, а теперь — холодная выстраданная ненависть. Каждый камень площади помнил его восторженные крики и аплодисменты палачам.

Площадь встретила их пестрой беспечной толпой. Каждый смех, каждый радостный возглас ощущался как оскорбление. Они шли, чувствуя, как их сердца бьются тяжелыми неровными ударами. Солнце слепило, отражаясь в позолоте фасадов главных зданий страны, и этот блеск резал глаза, привыкшие к полумраку подземелья.

Она была устроена с циничным символизмом. Прямо — неприступная крепостная стена с вратами в Ангельские Сады — логово сна и надежды. Справа — здание чиновников, где в роскошных кабинетах рождались законы, медленно душившие город. Слева — суд. Мрачное, но величественное здание из темного камня, куда они и направлялись.

Внутри царила атмосфера приглушенного возбуждения, словно перед началом театрального представления. Они нашли места на старых потрепанных скамьях для публики. Эймонд окинул зал взглядом. Впереди возвышалась роскошная кафедра судьи, покрытая сусальным золотом. Справа от нее — места для советников. Слева, в самом темном угле судебного зала, стояла массивная, покрытая ржавчиной клетка с толстыми прутьями.

За ними сидели пленные.

Эймонд узнал их. Это были те самые люди, которых он видел с крыши. Ученые. Их лабораторные халаты сменили серые робы, но на некоторых еще проступали бурые пятна засохшей крови. Они сидели, опустив головы, но позы их были не сломленными, а уставшими. В дальнем углу клетки, прижавшись друг к другу, сидели женщины. И среди них парень узнал ту самую Алису. Ее лицо было бледным, однако спокойным, а взгляд, полный не ума, а пустоты, был устремлен в никуда. Она была здесь, но, казалось, ее душа уже покинула это место.

Клетку охраняло трое ангелов и двое гвардейцев-людей. Их доспехи сияли неестественным полированным блеском, а лица под шлемами были пусты, как у тех солдат на Жатве Света.

У Эймонда перехватило дыхание. Он сглотнул ком, вставший в горле, и почувствовал, как у него в глазах выступили беспомощные слезы. Он резко опустил голову, чтобы скрыть их.

Ровно в три двери распахнулись, и в зал с торжественным видом вошли советники. Среди людей Эймонд с холодом в душе узнал Грейса — того самого, чья “добрая воля” оплатила его искупление. На лице Эймонда мгновенно появилась гримаса ненависти. Марк сильным цепким движением схватил его за запястье под скамьей.

— Не сейчас, — прошептал он, и пальцы его сжались, словно тиски.

Затем вошел судья. Ангел в пышной мантии, расшитой серебряными нитями. Он шел медленно, с особой важностью, а его прекрасное лицо выражало лишь безразличие и брезгливость.

Iudicium incipit! — провозгласил он, и его властный голос заполнил весь зал.

С задних рядов донесся шепот:

— Что это значит?

— Не знаю, но звучит слишком красиво!

Судья начал, не глядя на пленных.

— Сии отверженные обвиняются в подрыве государственной целостности, безопасности и святого покоя граждан. В тайном вертепе они мастерили устройства, коими намеревались посеять смуту и хаос. Выслушаем сторону обвинения.

Вперед выступила фигура в доспехах и мантии прокурора. Его крылья были гордо расправлены.

— Не так давно солдаты Церковной Армии взяли под контроль притон, где сии твари создавали яды, взрывчатые вещества и механизмы для диверсий, — его голос был металлическим и бесстрастным. — Бдительность дозора предотвратила беду. Церковь провела расследование, а мне оставалось лишь сделать очевидные выводы, чтобы выдвинуть обвинение. Все доказательства здесь.

Он протянул судье толстую начищенную папку.

Эймонда сковал ледяной ужас. Он был уверен, что папка с “доказательствами” была такой же бутафорией, как и все остальное. Все было перевернуто с ног на голову. Правда — изучение титаниума, единственного известного оружия против угнетателей — была так страшна, что ее было опасно озвучивать публике. Вместо нее придумали удобную пугающую ложь.

Судья сделал вид, что внимательно изучает документы, переданные прокурором. Настала очередь защиты.

И тут начался цирк.

Дряхлый старик-адвокат, похожий на высохшую мумию, вышагнул вперед.

— Я… защитник сих людей, — его голос дрожал от подобострастия, а не от страха. — И мне.. стыдно. Я отказываюсь их защищать. Я не могу и не смею осквернять зал правосудия, доказывая невиновность столь очевидных предателей. Все…