Эрлан. Горец с багажом

3.

Лена оставляет меня распаковывать чемодан и «прийти в себя», заранее предупредив, что ужин в общей столовой с отдыхающими будет ровно в семь вечера. Сказала это таким тоном, будто лично президент объявил график, и отступать нельзя. Я кивнула, хотя внутри хотелось закатить глаза: ну конечно, ужин — святое, всё остальное подождёт.

Я могла бы объяснить подруге, что душ у меня займёт максимум пять минут. Что я не собираюсь устраивать вечер перевоплощений и колдовать над макияжем, будто собираюсь на красную дорожку, — достаточно просто смыть с себя дорожную пыль, натянуть что-то удобное и уже выглядеть человеком. Но я не стала попусту тратить слова. Лена, как всегда, в своём репертуаре: предупредить заранее, как будто я маленькая девочка в лагере, которой нужно разжёвывать каждую мелочь.

Закрываю за ней дверь, прислоняюсь к ней спиной и позволяю себе минутку тишины. В голове прокручиваю: «Распаковать чемодан? Серьёзно? Ага, прямо сейчас, после дороги, когда я чувствую себя как помятый пирожок. Вот пусть чемодан подождёт. Я нуждаюсь в душе и смене одежды, иначе к ужину меня можно будет подавать на блюде в качестве ‘гостьи под соусом усталости’.»

Провожу рукой по волосам, чувствую, как они неприятно липнут к коже, и криво усмехаюсь: «Ну вот, горный ретрит, говорите? Душ — мой первый духовный опыт здесь. Только он способен вернуть мне веру в жизнь».

Ирония, конечно, спасает, но на самом деле я ощущаю странное облегчение: впервые за весь день я могу закрыться одна, без взглядов и комментариев, без необходимости соответствовать. Только я, чемодан и перспектива горячей воды. И пусть весь этот новый мир подождёт хотя бы десять минут.

Я раскрываю чемодан и первым делом вытаскиваю косметичку и легкий шарф — привычный набор «скорой помощи» для женщины в новой обстановке. Всё остальное может подождать. Для начала — душ. А там уж решу, что надеть к этому торжественному сборищу в семь вечера.

Выходя на галерею, я удивляюсь: вокруг ни души, будто весь дом вымер. Хотя снизу доносится приглушённый шум голосов и звон посуды. Значит, жизнь всё же кипит, просто не здесь. Галерея пахнет свежим деревом и травами, и в этой тишине я ощущаю себя героиней фильма, которая вот-вот наткнётся на роковую встречу. Но нет — всего лишь иду в душ.

Ванная оказывается неожиданно просторной и очень даже современной для «деревенского ретрита». Огромная ванна, отдельная душевая кабинка со стеклянной дверцей — всё аккуратно и добротно. На вешалках развешаны полотенца, а ещё несколько, идеально свернутые, лежат стопками на деревянной подставке. Я трогаю одно — оно мягкое, пушистое и, главное, гигантское. Сразу видно: хозяин базы строгий, но про комфорт людей позаботился.

Я невольно усмехаюсь: «Ну вот, жить можно. Даже без мрамора и позолоты. Придётся признать: иногда скромность выигрывает».

Привыкшая к перебоям с водой в своей городской квартире, я подпрыгиваю, когда из раструба льется такой поток воды, что на секунду кажется — меня собираются смыть обратно в цивилизацию. С трудом убавив напор, я облегчённо выдыхаю и хвалю себя за то, что не поленилась надеть шапочку для волос: сушить их сейчас точно было некогда. До ужина оставалось меньше часа, а сидеть за столом с мокрой головой — это уже не «свобода от городских условностей», а чистой воды провинциальный позор.

Первые минуты я просто стою под этим напором, позволяя воде смывать усталость дороги и остатки городского шума, который ещё жужжит в голове. И только потом берусь за мыло. В городе у меня целая армия баночек для «идеальной кожи под камеру», но здесь, в горах, я неожиданно решаюсь устроить себе маленький бунт против привычек. Обильно намыливаюсь и вдыхаю свежий, немного травяной аромат, словно сама природа решила меня «отшлифовать» к ужину. И вот стою я, вся в мыльной пене, и думаю: может, эти горы и правда способны смыть с человека всё лишнее? Хотя бы на время.

Однако мыльная пена предательски просачивается под неплотно прикрытые веки и мгновенно превращает их в адское пламя. Я начинаю шипеть, словно кошка, наступившая на грабли, и в панике смываю всё водой. Полуслепая, наощупь тянусь к полотенцу… и, конечно же, оно с гулким «шлёп» падает на пол, выскользнув из мокрых пальцев.

— Отлично, Наташка, welcome в новую жизнь: свежая, чистая и абсолютно беспомощная, — бурчу себе под нос, шаря рукой в пустоте.

И именно в этот момент за спиной раздаётся низкий мужской голос, спокойный и до обидного насмешливый:

— Позвольте помочь.

Прищурившись сквозь слёзы, я всё-таки различаю силуэт, и сердце падает куда-то в желудок. Конечно же, это он. Эрлан. Худая, жилистая фигура, от которой веет какой-то дикой силой, — та самая, что минуту назад ловко управлялась с седлом. Отличный момент для продолжения знакомства: я, полуслепая, в мыльной пене и с полотенцем, которое держу, как римский легионер щит.

Наугад срываю другое полотенце с вешалки и моментально закутываюсь, оставляя край свободным, чтобы протирать слезящиеся глаза. Щёки горят не хуже, чем глаза. Стыд и злость накатывают разом.

Дергаюсь, пытаясь повернуться и хотя бы немного закрыться полотенцем, которое по законам физики хочет падать каждый раз, когда я делаю хоть малейшее движение. В голове мгновенно прокручивается список всех возможных способов опозориться, и каждый вариант почему-то ведёт к одному человеку: Эрлан. Да, точно, он. Голос узнаётся мгновенно — низкий, хрипловатый, с такой степенью иронии, что можно сжечь им лес.

Я хватательно цепляюсь за полотенце, пытаясь удержать его у груди, и одновременно делаю вид, что моя реакция — это часть сложной игры: мол, я не растерялась, всё под контролем. Но в глубине души ощущаю, что вот-вот сдамся: сердце бьётся так, будто хочет выскочить наружу, а щеки сами начинают демонстрировать мои внутренние крики ужаса.

— Это вы всегда так появляетесь? — произношу я с натянутой иронией, хотя внутри хочется закричать: «Почему именно я?! Почему прямо сейчас?!»