Эрлан. Горец с багажом

9.

Краем глаза я ловлю резкое движение сбоку и оборачиваюсь. Сердце подпрыгивает от облегчения: Эрлан на вороном догоняет нас. Его конь будто летит, распарывая воздух, и в какой-то миг они оказываются рядом.

Он тянется к моим поводьям, я вцепилась в них так, что пальцы побелели, но всё равно отдаю. Его рука уверенно перехватывает, резкий рывок, и мой гнедой, фыркая и роняя пену, сбивается с ритма. Я чувствую, как подо мной чуть ослабевает натянутая, бешеная пружина.

Но всё ещё трясёт: конь сопротивляется, бьёт зубами удила, рвёт воздух ноздрями. Я только держусь за луку седла, пытаясь поймать хоть какую-то точку равновесия, пока Эрлан снова и снова дергает, пытается взять под контроль этот ураган мышц. Постепенно, через десятки долгих секунд, рывки становятся короче, дыхание жеребца тяжелее.

Я, наконец, начинаю дышать сама. Чувствую, как во рту сухо, будто я проглотила пыль вместе с ветром, руки гудят от усталости, а колени дрожат так, что мне стыдно признаться самой себе.

Конь всё ещё горячий, взмыленный, но его шаг уже короче, он сбавляет, сдаётся. Я ощущаю странную пустоту, будто только что пережила маленькую войну, и сейчас на пару секунд не знаю, радоваться или трястись от злости. И всё это время рядом, буквально плечом к плечу, — он. Уверенный, будто сам воздух вокруг слушается его команд. И как только лошади останавливаются, я сползаю с седла. Эрлан тоже спешит.

— Все получилось нечаянно, — говорю, стараясь хоть как-то оправдать себя, хотя понимаю, что звучит это жалко. — Я просто не смогла его удержать.

Эрлан стоит рядом. Слишком близко. Кажется, он знает, что эта близость действует сильнее любого шока после пережитого галопа. Его тело напротив моего, дыхание слегка пахнет металлом и лошадью, а губы на уровне моих глаз. Я ощущаю, как внутри что-то дрожит, как будто каждая клетка ожила от этого давления. Сердце бьется бешено, ладони потеют, а голова странно горячая, будто кровь прилила к вискам.

Он смотрит на меня карими глазами, которые словно видят всё насквозь. На долю секунды появляется выражение, которое говорит: он тоже не равнодушен. Я ловлю себя на мысли, что хочу его сильнее, чем кого-либо до этого, и осознаю, что это чувство пронзает меня целиком — от кончиков пальцев до затылка.

Он не дразнит меня, не шутит, не делает замечаний. Он просто тянет меня к себе. И когда его губы касаются моих, сначала резкие, требовательные, почти дерзкие, а потом постепенно смягчаются, в груди что-то сжимается и одновременно распирает от волнения. Его руки спускаются вдоль моей спины, плотно прижимают, и я понимаю, что ощущаю его возбуждение во всей его силе.

В голове как будто пусто, но тело реагирует на всё, каждое прикосновение, каждый вдох, каждый его жест. И тут он отпускает меня. Резко. Словно обрушивает ведро холодной воды на все мои ощущения. Дрожь по телу не проходит, а сердце продолжает бешено стучать. Холод от его ухода пробирает насквозь, но вместе с тем оставляет странное, напряженное желание — пережить это снова.

— Лучше вернемся к стаду, пока нас не начали искать, — говорит Эрлан, его голос ровный, будто ничего не произошло. — Ты поедешь на моем коне, а я возьму гнедого.

Я сдуваю с себя остатки самоуверенности и позволяю подсадить меня в седло. Внутри тихо матерюсь: всего пару минут назад он целовал меня, а теперь сидит так спокойно, будто это обычное утреннее дело — подчинять лошадей и девушек одновременно. Грусть смешивается с раздражением: хорошо, Наташа, теперь он может подумать, что ты ведешь себя так со всеми мужчинами. Великолепно, только похвалите меня за выдержку!

Эрлан держится в седле легко, уверенно, как если бы поцелуй был просто ветерком. Я понимаю, что с его точки зрения этот эпизод — пустяк. Иронично улыбаюсь про себя: ну да, конечно, для Эрлана это всего лишь легкая разминка, а для меня — внутренний пожар, который я только-только начала тушить. И вот сидишь верхом, пытаешься не расплавиться от воспоминания о его губах, а он как будто и не замечал… Отлично, Наташа, идеально для самокопания и эмоционального изнурения.

Я сжимаю поводья, сидя на вороном коне, дыхание еще немного сбито, сердце колотится, а ум пытается убедить себя, что это просто «управление лошадью». Ирония собственной ситуации висит в воздухе плотным слоем: вот сидишь ты на лошади, выглядишь профессионально, а внутри полыхает воспоминание о поцелуе, который мог бы отправить любого другого мужчину в нокаут от эмоций. Но Эрлан просто продолжает смотреть на меня, как будто ничего не было. Серьезно? Серьезно.

Я делаю глубокий вдох, стараясь вернуть себе хотя бы видимость хладнокровия, и мысленно клянусь: если он еще раз так нагло нарушит мои границы, я буду защищать их всевозможными способами.

Когда мы возвращаемся, все вокруг немедленно интересуются моим самочувствием, как будто я выпала из истории и теперь на мне висит табличка «пострадавшая». Ирония внутри меня радостно фыркает: поцелуй, говоришь? Да не время драматизировать, у нас стадо ждёт, туристы довольны, жизнь идёт своим ходом. Я кидаю в сторону Эрлана пару напряжённых взглядов, просто чтобы он понимал, что я вижу и помню, но он делает вид, что я прозрачная. Игнорирует намеренно, хладнокровно, как будто между нами вообще не было никаких границ. За это хочется врезать. Притянуть к себе и тут же оттолкнуть — такого со мной никто не делал. Никогда.

Его вороной, в отличие от моего гнедого, ведёт себя идеально: ровный шаг, уши насторожены, но нет ни намёка на бунт. Сижу в седле и впервые за утро позволяю себе поддаться удовольствию от простого движения: спина ровна, ноги в стременах, ветер бьёт в лицо, и вокруг мир кажется чуть менее жёстким. Я наслаждаюсь прогулкой без страха, что меня сейчас унесут в неизвестность, и я снова окажусь пассажиром на чужом бешеном коне. Контроль возвращается медленно, но верно; мысли о поцелуе отступают на второй план, превращаясь в тёплую, едва уловимую занозу, которую приятно чесать, но не стоит её раздирать.