Эрлан. Горец с багажом

11.

Марк появляется из толпы с двумя тарелками, сияет, как герой, вернувшийся с охоты. Я приветливо ему улыбаюсь, чувствуя небольшой приступ голода после эмоциональной битвы с Эрланом.

— Я уж подумал, ты сбежала, — протягивает одну мне. — Нашла место для нас?

Я киваю на костёр, где свободное бревно манит видом уединённого трона. Марк прослеживает направление моего кивка, согласно кивает в ответ. Мы вместе идем к бревну, садимся. Первые три минуты оба утоляем голод. Еда вкусная, даже будет плевать, если наберу пару килограммов. На воздухе среди гор грех сидеть на диаете.

Марк, к моему удивлению, оказывается не таким уж приторным. Стоит ему забыть про свои приёмы ухажёра, и он превращается в приятного собеседника. Я смеюсь над его историями о работе на базе: как однажды лошадь сбросила его в реку, как ночью волк стащил у него ботинок прямо из-под носа. Оказывается, он работает здесь с окончания школы, живёт прямо на территории базы, в домике для рабочих. Рассказывает всё это просто, с лёгкой самоиронией.

— Вот уж кто меня здесь спасет от голода, — говорю сквозь смех, кивая на его тарелку с картошкой, которую он ловко делит между нами.

— Не обольщайтесь, — ухмыляется он. — Я тоже спасаюсь вашим смехом.

Пламя костра трещит, кто-то вытаскивает гитару, и люди начинают петь. Атмосфера теплеет вместе с воздухом, и я вдруг ловлю себя на мысли, что давно не сидела так — без сторис, без телефона, просто в моменте. Главное, нет ощущение фальши.

Марк, правда, быстро скучает. Ему эти песни кажутся «спектаклем для туристов». А мне наоборот — всё это живое, настоящее, без глянца и фильтров. Я едва не огрызаюсь, но вовремя переключаюсь и просто поджимаю губы с улыбкой.

И тут — взгляд. Чёткий, прямой, обжигающий. Я поднимаю глаза и натыкаюсь на Эрлана. Он стоит чуть в стороне, опершись на столб, разговаривает с кем-то, но глаза смотрят только на меня. Слов не нужно: в этом взгляде и вызов, и предупреждение, и то самое «я помню, что ты сделала». Улыбаюсь. Слишком широко, слишком дерзко, да так, чтобы он понял: я вижу его огонь и подкидываю дров.

А рядом Марк всё ещё рассказывает про то, как перепутал седла и в итоге оказался на самой упрямой лошади в табуне. Я смеюсь — искренне, но краем глаз держу Эрлана на прицеле. Его взгляд не отпускает. И от этого вечер становится ещё вкуснее.

Мы все сидим с Марком у костра, гитара переливается аккордами, кто-то из туристов неожиданно затягивает песню. Несколько пар поднимаются, начинают двигаться под ритм — у костра танцы выглядят чуть нелепо, но от этого только теплее и живее. Марк что-то рассказывает о местных традициях, об охоте в горах, и вдруг между делом обмолвился:

— Здесь волки очень наглые. Слышали когда-нибудь их вой? На рассвете он тянется по ущелью так, что мороз по коже.

— Волки? — усмехаюсь, приподнимая бровь. — Отлично. Как раз того не хватало — жить в горах, где мужчины с волчьими наглыми взглядами и волки по ночам. Романтика.

Марк смеется, но его голос тонет, потому что сзади нависает знакомая тень. Я даже не успеваю обернуться, как рука цепко обхватывает мою ладонь.

— Вставай, — тихо, но без права на отказ говорит Эрлан. — Пора танцевать.

— Серьезно? — оглядываюсь на него, нарочито округляя глаза.

И прежде чем я успеваю сказать еще слово, он уже поднимает меня с бревна, уводя к кругу, где несколько пар двигаются в ритм гитары.

— А если я не умею? — дерзко бросаю, хотя сердце колотится так, что сама себя слышу.

— Тогда научишься. Со мной, — отвечает Эрлан, обнимая за талию.

Я закатываю глаза, но руки сами собой ложатся ему на плечи. И музыка, и разговоры, и костер — все исчезает, будто остались только мы двое и этот странный танец, где никто не знает, кто на самом деле ведет.

Его ладонь ложится мне на талию, и от этого простого прикосновения у меня будто сжимается живот. Черт, не от страха — от того самого жара, который меня бесит и заводит одновременно.

— Расслабься, — командует Эрлан, будто я не человек, а очередной строптивый жеребец.

— Да расслабилась я, — фыркаю, но спина предательски прямая, руки напряжены.

— Ты деревянная, — усмехается, тянет ближе. — Танец — это движение, а не борьба.

— Для меня с тобой любая ситуация — борьба, — шепчу я ему в ключицу, но ноги уже подчиняются его шагам.

Он ведет меня уверенно, будто знает каждый мой вздох наперед. То слегка толкает бедром, то крепче прижимает к себе — и у меня перехватывает дыхание. Я пытаюсь сохранить иронию, ухмыльнуться, но губы сами собой приоткрываются.

— Если ты сейчас наступишь мне на ногу, я запомню это навсегда, — предупреждаю, глядя куда угодно, только не в его глаза.

— Тогда придется носить тебя на руках, — отвечает он так спокойно, что у меня подгибаются колени.

Я сжимаю пальцы на его плечах, чтобы не выдать дрожь. Музыка вокруг будто затихает, остаются только наши движения. Пару раз я делаю нарочно неправильный шаг, чтобы вывести его из себя, но Эрлан лишь сильнее прижимает меня к себе, заставляя двигаться в его ритме.

И когда наши лица оказываются слишком близко, я чувствую его взгляд. Тот самый, от которого хочется одновременно ударить и поцеловать. От него внутри все сжимается до боли сладко, как от острого ножа. Я не знаю, танцую ли я или падаю в пропасть. Но знаю точно: выбираться не хочу.

Танец заканчивается так внезапно, словно кто-то резко порвал струны гитары. Я делаю шаг назад, и Эрлан тут же отпускает, даже не пытаясь задержать. Секунду стою, словно оглушённая, а потом воздух резко возвращается в лёгкие.

Вокруг тоже будто что-то меняется — люди начинают вставать, тянуться, хлопать друг друга по плечам. Посиделки сворачиваются сами собой, без лишних слов, как будто всем вдруг разом стало достаточно. Я машинально бросаю взгляд на часы: десять вечера. Для кого-то ещё середина, но когда встаёшь ни свет ни заря — организм требует своё. Сон клонит, хотя после танца я всё ещё хожу, как после удара током.