Ермошка Добродей и куриный бог

6. Кошмарная новость

Глава шестая, в которой Оля узнаёт нечто столь ужасающее, что заставляет её пожалеть даже собственного врага…

Поздно вечером бабушке позвонила мама, они долго обсуждали какое-то чрезвычайное происшествие. Они то принимались уговаривать друг друга, то наоборот кого-то ругали, на чём свет стоит. Телефонная трубка нынче выдавала децибелы[1] гораздо громче, нежели обычно. По большей части Оля не подслушивала разговоры взрослых, но тут не удержалась. Ведь сегодня ей предстояло домовое служение, а бабушка, увлечённая долгой беседой, всё никак не могла угомониться.

Из подслушанного разговора Оля поняла, что Колясик не пришёл нынче домой, на что у мамы были свои соображения. Она кляла и обвиняла молодого мужа во всех грехах, а главное, подозревала в том, что тот решил навсегда бросить её. Оказалось, что супруг, уже не раз проштрафившись, висел у мамы на каком-то большом крючке, но Оля уже не стала разбираться в запутанных метафорах: «Да и кто этих взрослых разберёт!»

Обеих женщин обстоятельство неявки Колясика весьма огорчало, и они, эмоционально сотрясая воздух, то ругались, то плакали, чего нельзя было сказать о девочке. «Наконец-то двуличный лицемер выказал свою истинную суть! – ликовала Оля. – Хорошо если бы мамины подозрения оказались правдой, и этот самовлюблённый эгоист оставил бы нас в покое навсегда». В конце концов, вдоволь перемыв кости не только Колясику, но и некоторым его друзьям, женщины завершили долгий разговор.

Ничего не подозревающая бабушка по обыкновению пожелала внучке спокойной ночи и, тихо охая, удалилась в свою спальню. В ту же минуту Оля принялась за обряд превращения в домовичку, а из шкафа выглянул радостный Ермошка. Игрушкам тоже очень нравилось смотреть на волшебство, когда их хозяйка вдруг делалась одного с ними роста и становилась похожей на весьма искусно сделанную куклу.

Не успела Оля как следует опомниться, а события, ускоряя темп, потекли в совершенно непредсказуемом направлении. Видимо, уж такой нынче выдался суматошный день! Итак, лишь маленькая домовичка поправила на себе домашнее платьице и подтянула развязавшиеся ленты на косичках, в окно кто-то настойчиво постучал. Ермошка, щёлкнув пальцами, тут же повелел форточке отвориться. В комнату влетел растревоженный и взъерошенный пуще обычного воронёнок Варерра:

– Карраул! Кар-карраул! – орал птенец, нарезая круг под потолком, рискуя разбудить бабушку.

Оле и Ермошке пришлось цыкать на него, призывая к тишине. Когда воронёнок отдышался и чуть успокоился, то рассказал ужасную новость о том, что распоясавшийся дворовик Чурай напал на беззащитного Колясика перед самым порогом дома и, пуляя в потерпевшего молниями, превратил того в настоящего поросёнка!

– Да отродясь за Калиткиным никакого колдовства не водилось! Может, путаешь ты чего? – недоумевал Ермошка. – И что Колясик этот, прям изменился?

– Кар-каррдинально! Это карра! Кар-карра! Колясик сначала упал на каррачки, а потом прревратился в черрного порросёнка!

– Ну и где теперь этот наш новообращённый колдун Калиткин с поросёнком Колясиком? – поинтересовался домовёнок.

– Чуррай его прривязал на веррёвку и увёл в куррятник. Карратель! Так что ваш Колясик теперрь в каррцере на прривязи. Вот такая вот кошмаррная кар-карртина!

Во время всего рассказа воронёнка Оля находилась в полном ступоре, бледнея и стремительно погружаясь в подавленное состояние. Если поначалу происшествие показалось ей шуткой и, услышав о превращении Колясика, у неё лишь мелькнула насмешливая мысль: «А я лично всегда знала, что Колясик – настоящий свинтус!», − то с каждой минутой до неё начинал доходить весь ужас произошедшего. Теперь она сопоставила и тревожный телефонный звонок мамы, её слёзы, переживания: «Бедная мамочка! Она же так любит его! …хоть он и реальный поросёнок, конечно».

– Что же теперь будет? – не скрывая тревоги, еле слышно спросила Оля, а на глазах у неё блеснули слёзы.

– А чего? Пущай себе етот бобыня[2] надутый на четырёх копытцах-то и побегает, можа, глядь, от него и пользы-то поболе будет! – легкомысленно хохотнул Ермошка.

– Да ты что, совсем сбрендил? – взвилась Оля. – Представь себе, что будет с мамой?! Она же любит его, ждёт, переживает, плачет! А если кто-нибудь его поймает и на холодец пустит?! Он же какой-никакой, а человек всё-таки! Мне даже представить страшно… – Оля не смогла договорить и разревелась в голос.

В кукольном закутке сочувственно заохали и захныкали игрушки.

– Ну, ладно-ладно, шутю я так! Угомонитесь. Колясик, конечно, тот ещё насупоня[3] да и умишком – негораздок[4], но не в порося ж его за ето превращать. Пошто так из-за него убиваться, касатка, не успели поди-ка ещё холодец-то сварить. Пойдём выручать кабанчика, да и Чураю по сопатке не мешало бы заехать, штоб впредь не нарушал закону, а то, вишь, приколдовывать взялся. За ето можно и в паутину рядом с сараешниками угодить, годков эдак на тридцать-сорок.

Чурай Калиткин был и сам весьма изумлён тем, что смог превратить взрослого дядьку в натурального поросёнка, да ещё и любимой чёрной масти. Как это у него получилось, дворовой никак не мог взять в толк. Он прекрасно помнил, что разозлил его Колясик своим бесцеремонным поведением, неслыханным воровством праздничного подношения. Да и вообще, Калиткин давненько точил зуб на этого господина с большим самомнением, он не понравился ему, ещё когда затеял строительство бани, самовольно нарушив установленный годами порядок. Вмешивался, меняя всё как вздумается, да ещё и с самым барским видом заносчиво помыкал рабочими, словно именно он, а не Чурай во дворе самый главный хозяин.