Ермошка Добродей и куриный бог

11. Совещание в часах

Глава одиннадцатая, в которой дворовой в образе мышонка приходит за советом в темницу к ужасным сараешникам…

После заключения магического пари Бахтало отправился в свой двор, чтобы привести козу Майку к старту. Чурай серым комочком затерялся где-то во тьме сарая, а Оля и Ермошка готовили к бегам своих «скакунов». Девочка перевязала маме-Рябе больную ногу, но, увы, это никак не сказалось на ходовых качествах пернатой спортсменки. Оля сочувственно гладила курицу по шее, а та озабоченно поглядывала на неё то одним, то другим карим глазком, вертя головой особенно нервно.

Ермошка придирчиво обходил с разных сторон щенка Куську, на ходу мастеря и прилаживая самодельные удила и уздечку, сплетённые им из разномастных ленточек и верёвок, какие только смог обнаружить в Чураевских закромах. Куська же, надо заметить, был единственным из всей команды, кого ожидание предстоящих скачек не тревожило, а наоборот, бодрило. Щенок энергично вилял хвостом, нетерпеливо кружа вокруг домовёнка, и весело подтявкивал, искренне радуясь вниманию домохозяина и возможности освободиться от привязи. Бежать наперегонки по улице он вовсе не страшился и, сказать по правде, давно мечтал вырваться за пределы опостылевшего двора.

По соседству с курятником, где и происходили вышеописанные события, скромно притулился сарайчик-дровяник, он хоть и был на вид ветхим и неказистым, но в нём всегда было сухо, вкусно пахло стружкой и смолой. Ещё в сарае находились большие старинные напольные часы. Когда-то давно они принадлежали Олиному дедушке, и он очень дорожил ими. Часы были не только необыкновенно красивые, но и, по достоверным слухам, бродившим среди духов подворья, самые что ни на есть волшебные.

Однако замечательные часы в виде резной башенки красного дерева, бабушка безжалостно выставила из дома прочь, дабы они ежечасным боем не напоминали о муже, ушедшем в мир иной, и не печалили. Но такая диковинка не могла долго оставаться без пригляда, и тогда внутри часов, словно в старинном замке, поселились самые настоящие волшебники – два брата, злые духи сараев и чуланов. Ныне часы служили не столько жилищем, сколько тюрьмой братьев-сараешников.

Могущественный и строгий начальник подворных духов Хат Закутыч наложил на них ужасное заклятие за их прошлые злодеяния. К слову сказать, были сараешники теперь сами на себя не похожи: два сухих паука величиной с металлические монетки качались в пыльной обездвиживающей паутине. Один паук чёрный да колючий – Кочебор Колядыч, а другой толстый и рыжий – младший брат Свирка.

Лишь их головы вместо паучьих тел напоминали, что раньше эти чудовища были хоть и зловредными, но всё же похожими на людей. Да и лица их изменились – в окружении противных паучьих лап обе физиономии сморщились, словно состарились в одночасье лет на сто, не меньше.

Мышонок-Чурай осторожно постучал в дверь часовой башни, и хоть никто ему и не думал открывать, юркнул внутрь.

– Гой, домови, я вашей крови! – вежливо, по установленному у духов подворья ритуалу, поздоровался мышонок с пугающей темнотой часового чрева. – Не узнаёте меня? Чурай это. Домовик Ермоха меня в мыша обратил, чтоб ему пусто было!

Вместо положенного отзыва «Гой еси, благо в дом неси!» Чурай услышал сдавленный, но от этого не менее обидный смех: гаркающий и колючий – Кочебора Колядыча и Свиркин – хитрый мелко-бисерный. От хохота пауки стали по инерции раскачиваться вверх-вниз, а их искажённые страшными гримасами морщинистые мордашки запрыгали перед испуганными глазами мышонка. Даже в таком виде сараешники внушали страх. Чурай, конечно, был поставлен управляющим двора, но перед братьями-колдунами всегда робел.

– О-ой, уморил. Чурай, говоришь? И не узнать. Да как же тебя угораздило-то эдак в сам Сытный день вляпаться? – наперебой издевались над мышонком сараешники, хоть и сами были в гораздо худшем положении.

Сглотнув обиду, Чурай выждал момент, когда веселье уляжется, и совершенно серьёзно продолжил:

– Не велика победа над чужой бедой смеяться! А наказан я за то, что случайно серьёзное колдовство свершил. Сам того не желая. Так что я теперь тоже вашего поля ягода, колдовская сила во мне образовалась, даж и не знаю как…

В ответ на страшное признание пауки только пуще запрыгали в магических тенётах, подскакивая от новых взрывов истерического смеха:

– О-ой, колдовство он свершил! Колдун какой тут серьёзный выискался! Щас животы надорвём от смеха-а…

Не в силах более сносить насмешки, мышонок тонко заверещал:

– Да я, между прочим, дядьку человеческого, что к хозяйкам в дом ходит, в поросёнка обратил! Вот разрази меня гром на этом самом месте! Да если господарь прознает, а я его ужасть как боюсь, то висеть мне с вами рядом до старости! Вообще не знаю, что делать теперь!

Внезапно смех осёкся, будто кто-то нажал на выключатель звука, из темноты на мышонка таращились две пары округлившихся в изумлении глаз. Заметив произведённый эффект, Чурай продолжил срывающимся шёпотом:

– А теперь Ермоха со своёй кралей и приблудный ухарь – соседский конюшенный – заключили магическое пари на то, кому заколдованный поросёнок достанется. И я туда влез! Ввязался со страху.

– И каково же условие пари? – поинтересовался Кочебор Колядыч совершенно ледяным голосом, словно это вовсе не он, а кто-то совершенно посторонний сейчас закатывался в безумном хохоте на грани припадка.