Ермошка Добродей и куриный бог

12. Скачки

Глава двенадцатая, в которой происходит решающий заезд всадников, однако скачки завершаются весьма неожиданно…

Несмотря на все опасения, мышонок успел к началу соревнований вовремя, даже ещё пришлось несколько минут подождать, когда к стартовой черте подведут хромую курицу. Сидеть верхом на Рябе Оле было очень неудобно. Хозяйственный и смекалистый Ермошка, надо отдать ему должное, сумел приладить на курицу и щенка по самодельному седлу, что вырезал из старого валенка, да ещё ему удалось затянуть на этих скакунах наскоро сплетённую сбрую. Невзирая на все приготовления, бегуны не внушали домовёнку радужных надежд: щенок был совершенно непредсказуем, а Оля, несмотря на кукольные размеры, была слишком тяжёлым седоком для раненой птицы. Хотя, к слову сказать, куры и вообще-то мало годятся на роль ездовых.

Последним к старту явился Бахтало, гордо восседая на козе Майке. В отличие от остальных жокеев у него имелось всё необходимое для скачек снаряжение, даже хлыстик, что обычно покоился в голенище сапога. Длинная Майкина шерсть была любовно украшена разнокалиберными косичками с вплетёнными в них лентами и нитями бус. Даже при беглом взгляде на цыгана, каждому стало понятно, что он частенько упражнялся в верховой езде. Бахтало сидел в седле словно влитой, а коза, хоть и не была полноценной скаковой лошадью, но слушалась своего наездника беспрекословно. Такой выездкой совершенно не могли похвастаться остальные всадники.

Щенок Куська, охваченный бурной бестолковой радостью, вертелся во все стороны, гонялся и лаял на летящую по ветру листву и вообще вёл себя крайне несерьёзно. Мама-Ряба, сомневаясь, что одолеет даже половину дистанции, совсем приуныла. Бедный поросёнок, развернувшись к беговой дорожке задом, жалобно похрюкивал, нелепо тыкаясь пяточком в мёрзлую землю. В беспорядочных обрывочных мыслях заколдованного Колясика крутилось только одно желание: забиться в самый дальний угол, чтобы его никто не трогал, и уснуть, а проснувшись, понять, что весь этот ужас и позор – лишь страшный сон и наваждение…

Словно из-под земли вынырнул услужливый Мудр Умилыч, напоминающий сухую ветку крючковатого дерева, ведь ни одно более или менее значимое в посёлке дело не могло состояться без вмешательства личного секретаря великого Хата Закутыча. Именно он – Мудрик, заранее заботясь о соревнованиях, прямо на земле начертил старой малярной кистью обмакнутой в дёготь стартовую полосу. Перед заездом секретарь ещё раз огласил условия:

– Выигравшим считается тот-с, кому первому удастся заехать верхом-с в ворота резиденции нашего господаря-с.

Калитка во двор ветхой заброшенной развалюхи, которую секретарь претенциозно именовал резиденцией, уже давно никем не запиралась. Но дабы наездники не промахнулись мимо финиша, покосившиеся воротца были щедро увешаны красными флажками, что празднично пульсировали на ветру.

Воронёнок Варерра, приняв на себя важную миссию стартового сигнала, уже сидел на высоком заборе. Он то и дело вытягивал шею, поглядывая кругом: «Как бы чего важного не пропустить!»

Но особенно поразило Олю обилие заполонивших улицу зрителей.

– Оказывается, у доможилов слухи распространяются даже быстрее, чем у местных охочих до сплетен тётушек! – поделилась она соображениями с Ермошкой.

– Да что ты, касатка, ето ж для них великое развлечение! Не обращай внимания, – посоветовал домовёнок, – сосредоточься на соревнованиях!

Но девочка не могла понять, как можно не замечать толпы любопытных ротозеев, массово высыпавших поглазеть именно на них, в том числе и на неё, вовсе не привыкшую к такому вниманию.

Кого тут только не было: аккуратно одетые домовые целыми семействами, с детьми и стариками, жуликоватые дворовые, все как на подбор похожие на Чурая, кое-как прикрытые полотенцами и вениками банники, скарбники, чердачники, шишиги и даже несколько молодых чумазых гаражных в одинаковых рабочих комбинезонах. Домосед-усадебник, подхваченный всеобщим ажиотажем[N1] [1], вышел из своих богатых угодий, пыхтя сигарой. За собой он волочил раскладное кресло, дабы насладиться шоу с должным комфортом.

Оля с удивлением отметила, что может теперь без труда отличить, например, домовых от дворовых или от чердачников. Если домовые были причёсанные, приятные лицом, румяные, то смотрители дворов выделялись неопрятностью, серой кожей и узкими близко посаженными глазёнками.

Каждый клан отличался друг от друга так же сильно, как разные человеческие расы. Только вот сараешников, на первый взгляд, отличить было проблематично, разве что по злым колючим взглядам и особой вычурности в одеяниях (тогда Оля ещё не знала, что сараешники – это бывшие домовые, разжалованные за какие-либо непростительные провинности).

Зрители выстроились по обеим сторонам улицы, не смея заступать на беговую дорожку. Вдоль дороги зажглись фонари, стало заметно, что тёмные тени вдоль заборов словно кишат живыми сказочными гномами. Однако припозднившийся сосед – дядя Семён, получивший кличку «Политический» благодаря неизменному кожаному плащу и кепке, прошествовал сквозь скопления маленьких болельщиков, совершенно не подав виду. Даже, возвышаясь, как Гулливер над лилипутами, мужчина не мог не заметить копошащихся под ногами доможилов. «Люди просто нас не видят!» – догадалась Оля.

Компания юных домовят-закутошников из нового многоквартирного дома с окраины посёлка явно представляла личный Ермошкин фанатский клуб. Так же, как у него, их рубашонки были обильно увешаны значками, а причёски украшали вороньи пёрышки. Поклонники даже успели нацарапать и натянуть меж двумя черенками швабр плакат, который лаконично призывал: «Ермолай, вперёд давай!»