Ермошка Добродей и заколдованная кукла

4. Битва за баню

Глава четвёртая, в которой в баню пришёл новый хозяин, но приступить к служебным обязанностям ему так и не было суждено…

Потомственный банник Баламотя происходил из славной многочисленной и весьма дружелюбной династии банных духов среднерусской полосы, что издревле врачевали и оберегали людей, а вовсе не враждовали и не пугали их, как рассказывал Кочебор Колядыч. Баламотю даже внешне никак нельзя было назвать страшным или суровым. Был он обширен телом, усыпан крупными веснушками, гордился пышными усами, носил на толстой талии ушат без донышка словно юбку. Да ещё не расставался с двумя любимыми вениками (дубовым и берёзовым), которые украшали его пояс, будто оружие у заправского вояки.

Основным своим достоинством считал Баламотя умение без устали парить сразу с двух рук. Академию банного искусства окончил с круглым отличием и большой Похвальной грамотой, однако распределением своим был крайне недоволен и прежнюю работу терпеть не мог. Ну, подумайте сами, каково же это было виртуозному специалисту парного искусства наивысшей банной квалификации прозябать в крошечной сауне детского санаторного лагеря, куда направили его по окончанию учёбы.

Дети в своём большинстве сауну вовсе игнорировали, и безвылазно плюхались в маленьком бассейне. Если взрослым и удавалось заманить ребятню погреться в горячую парную, то через пять минут они начинали ныть, канючить, а то и реветь во весь голос, чем весьма огорчали потомственного банника. В общем, на прежнем рабочем месте профессионализм мастера банных дел не оценили, тем самым раня его в самое сердце.

Ко всему прочему, детский лагерь работал только летом, а между сезонами Баламотя вовсе вынужден был скучать без дела, развлекаясь лишь игрой в подкидного дурака с нахальными анчутками. Заносчивые навьи в детскую сауну вовсе не заглядывали, считая ниже своего достоинства посещать заведение, разрисованное ромашками и божьими коровками. Задорные анчутки в карты резались весьма охотно, однако всегда норовили мухлевать. Делали они это столь искусно, что Баламотя вечно оставался в дураках, осмеянный своими же подчинёнными.

Не в силах более сокрушаться и терпеть обиды, подал Баламотя прошение вышестоящему начальству с мольбой перевести его в любую, пусть даже самую маленькую, но настоящую баню. Желание лучшего выпускника банной академии было удовлетворено, его вскоре назначили в первую же новую мыльню с парилкой. Вот этим, последующим местом работы и оказалась постройка во дворе, где жили Оля с бабушкой. Хоть от курортов и столиц его теперешнее назначение было и далековато, но зато без всяких там новомодных фокусов и наворотов типа душевых кабин и джакузи, которые потомок старинного банного рода откровенно презирал.

Не выдержав положенного срока, банник оставил ненавистный детский лагерь и стремглав примчался на новое поселение прямиком в огород Олиной бабушки. И хоть на новострой ещё не успели навешать дверь, Баламотю сие обстоятельство вовсе не расстроило, ведь в глубине души наследственная чуйка заверяла, что этой банькой будут пользоваться долго и регулярно.

Помещение Баламоте пришлось по вкусу: предбанник большой квадратный, печка знатная по-старинке слажена, полок широкий, окошечко махонькое – тоже по классическому стандарту, а на лавке уже и тазы к помывке приготовлены.

Едва лишь успел Баламотя переступить порог, только-только начал новообретённое жильё любовно обсматривать да обглаживать, набулькивая в усы любимый мотивчик «Капитан, капитан, улыбнитесь», как вдруг почувствовал еле уловимое колыхание воздуха и посторонний запах. Унюхав, что гость не человек, банник не стал особо напрягаться и тем более прятаться.

Сначала ему показалось, что на порог бани вскарабкался крупный краб, так как существо было облачено в ярко-красное одеяние и имело две широкие клешни, которые при ближайшем рассмотрении оказались растопыренными будто бы для объятий ладошками. Баламотя пригляделся и увидел, что вовсе это никакой не краб, а обыкновенный Петрушка. Как сотрудник, долгое время проработавший в детском учреждении и переживший не одно представление кукольного театра, банник был знаком с этим весёлым крикливым персонажем. Потому, не ожидая никакой угрозы, Баламотя весьма обрадовался визитёру:

– Здорово, сосед! Заходи, гостем будешь! Давай пять! – Баламотя крепко пожал прохладную руку пришельца, а затем горячо и радушно обнял куклу, словно старого друга. – Ну, давай, што ли, знакомиться будем! Я – Баламотя, банник то-бишь. Прибыл вот по распределению, на место службы.

Но вместо ответа Петрушка вдруг вытащил из кармана какой-то непонятный серо-коричневый комок и обдал удивлённого банника, бурой пылью едкой, словно красный перец. У Баламоти перехватило дыхание и помутилось в голове.

– Да ты чего, Петро?.. – только и успел выдавить из себя Бламотя, как неведомая хвороба сковала его по рукам и ногам и обездвижила. Язык онемел, а в глазах потемнело. Банник окоченел и стал напоминать пухлого резинового пупса, на которого зачем-то, наверное, ради шутки, надели лохань без дна наподобие юбки.

Петрушку, начинённого зловредным хитрым Свиркой, вовсе не смутило беспомощное состояние несчастного банника. Злодей действовал быстро, продуманно и даже деловито, обмотав рыхлое тело банника бельевой верёвкой, привязал к нему ржавое ведро, предварительно наполнив его обломками кирпичей. Затем, кряхтя от натуги, сбросил ведро в старый колодец, вслед за ведром пошёл ко дну горемычный банник, так и не успев узнать, за что на него напала озлобленная носатая кукла.