Ермошка Добродей и заколдованная кукла

11. Неожиданное явление

Глава одиннадцатая, в которой в самый решающий момент в события вмешивается весьма оригинальный персонаж…

Во время пламенной тронной речи Петра Балаганыча из-под полка вынырнул Куц и, встав перед новым банником, как важный посол перед монархом, с поклоном произнёс:

– Простите. Но я уполномочен передать слова Кочебора Колядыча. Вот они дословно: «Как только ты начнёшь вместо МЫ говорить Я, а вместо НАШЕ – МОЁ, то для начала я напомню тебе, кто тут на самом деле самый главный, самый умный и самый старший…»

Петрушка не дал Куцу договорить, а неожиданно самым грубым образом повелёл анчуткам выбросить посланца вон из бани.

Воспользовавшись тем, что Петрушка отвлёкся на расправу с крысёнышем, Оле удалось высвободить руку из плена навьев. Она поманила «карманное солнышко», как учил Ермошка, и шарик послушно прыгнул в её ладонь. Пётр Балаганыч Уксусов никак не ожидал столь сильного прямого удара светящимся шаром в лоб.

Девочка поняла, что она гораздо сильнее банника, сараешника, навьев и любого духа на этом подворье. Она догадалась, что Петрушка, оказывается, действительно очень опасается её скрытой силы, поэтому и натравил на неё свою нежить. «Не бывать по-твоему!» – решила она и стала отчаянно бороться с навьями. К её удивлению, они поддались и ослабили путы. «Сейчас вырвусь и прикончу эту тварь посохом!» – решила девочка, и тут же вспомнилось ей предупреждение Хата Закутыча: «Кто банника убьёт, сам банником станет», но уже ничего на свете не могло бы остановить праведный гнев.

Однако её опередили. Петрушка подал признаки жизни, заворочался, вскинул голову, и уж было вознамерился окончательно очнуться, чтобы вершить зловещий самосуд. Как вдруг получил увесистый удар по голове карающим посохом от неизвестного толстяка.

Опешив, Оля увидела, что кроме незнакомца, в бане невесть откуда ещё появились гости. Длинноволосого колодезника Угрюшу она узнала сразу, хотя выглядел он вовсе не таким потерянным и застенчивым, как в день знакомства. Может, он смотрелся сейчас более мужественным именно оттого, что держал на руках самую настоящую русалку, с чешуйчатым рыбьим хвостом, длинными зелёными волосами, огромными прозрачными голубыми глазами.

– Это вы весьма кстати сюды карающий посох притатранили, – без предисловий заметил толстяк, весело подмигнув Оле, и тут же сердито шикнул на кружившихся над игрушками навьев.

«То же мне, нашёл время шутить!» – возмутилась про себя девочка, но всё же приветственно кивнула незнакомцу. Тот же продолжал магические манипуляции над обмякшим обездвиженным Петрушкой. Он ходил вокруг неподвижно лежащей на полке тряпичной куклы, стуча посохом по деревянным досками и шепча магическую тарабарщину. Из всего заклинания Оле удалось разобрать лишь: «Прах к праху, земля к земле…» и «На рот – замок, пусть глаза врагов в болото повянут…»

Со стороны человечек напоминал Деда Мороза на детском утреннике, который для чего-то скинул свой сверкающий костюм и нацепил странную деревянную юбочку. С каждым ударом посох выбивал голубые магические искорки, что не спеша таяли с нежным хрустальным звоном.

Оле очень хотелось крикнуть неизвестному спасителю, что это вовсе никакой не Петрушка, а ловко замаскировавшийся сараешник, но она помнила, что не сможет вымолвить ни слова, а толстяк всё продолжал кружить вокруг зачарованной куклы. Навьи и анчутки, почуяв авторитетную силу пришлого духа, безмолвно расползлись по углам и притаились, как нашкодившие котята.

Те навьи, что пытались в виде вихрей вселиться в Олиных друзей и кота Марсика, переполошились более всех. Подпрыгнув, будто застигнутые в момент гнуснейшего преступления, они перепугано втянулись в доски и буквально провалились сквозь землю, не успев завершить злодеяние. Угрюша и русалка в благоговейном молчании следили за пристыженными навьями и колдовством их бывшего «домашнего питомца», оказавшегося мудрым и бесстрашным героем-избавителем.

Наконец, посох стукнул, завершая заклятие, словно поставил громкую окончательную точку ритуала. Но, несмотря на это, обряд всё же получил продолжение. Петрушка лежал на досках безжизненной тряпочкой, словно никогда и не намеревался захватить власть над баней, домом, не убивал Ермошку, и всё это лишь страшный сон, как вдруг сероватое облако вылетело из помертвелого кукольного нутра. И в ту же секунду рядом с поверженным Петром Балаганычем Уксусовым на полу уже сидел взлохмаченный Свирка собственной персоной, с той лишь разницей, что был он словно соткан из табачного дыма. Поняв, что его тайна самым неприглядным образом выплыла наружу, призрачный сараешник, свирепо сверкая глазами, сжал кулаки, готовясь к драке не на жизнь, а на смерть.

От явления пусть и полупрозрачного, но крайне разгневанного врага внутри у Оли всё похолодело. Однако отважный конопатый толстячок оказался не лыком шит, он будто только того и ждал. С совершенно легкомысленным бурчанием: «Ах, вот кто тут у нас в кукле запрятался. Щас мы тя, батенька, в острог-то спровадим», он проделал те же самые действия по второму кругу. Коснувшись посохом облачной Свиркиной шевелюры и обездвижив злодея, снова как заведенный стал ходить кругом с приговорами. С каждым ударом посоха Свирка становился меньше и меньше, сжимаясь на глазах, пока не стал размером с мелкую мошку.

После окончательного удара посоха об пол откуда-то сверху раздался скрипучий голос Хата Закутыча: «Узников старых часов, злонамеренных сараешников Кочебора Колядыча и брата его Свирку, за побег, лиходейства, покушение на смертоубийство, приговариваю к ужесточению и продлению срока заключения. Быть вам сухими пауками в обездвиживающей паутине сорок лет и четыре года!» После оглашения приговора крошечный, едва заметный Свирка с тихим хлопком исчез, оставив после себя неприятный запах жжёной шерсти, который тут же развеялся. Все выдохнули с облегчением.