Эротика на кухне

Эротика на кухне

Глава 1, в которой я понимаю, что мой муж — не тайфун

Я сижу на кухне в пижаме с единорогом, которая уже не розовая, а цвета «мокрый асфальт». На часах полвторого ночи. Дети спят. Муж храпит в спальне — и делает это так, будто в его горле застрял мотоцикл «Урал» на второй передаче.

Я жую печенье «Юбилейное» и пишу.

Нет, не список покупок. Не пост в мамский чат про то, какую смесь лучше давать при запорах.

Я пишу любовный роман.

Для всех обычных людей меня зовут Лена. Мне тридцать четыре.

Три года назад я защитила диссертацию по филологии. Два года назад родила двойню. Полгода назад поняла: если я не начну писать хоть что-то, кроме рецептов пюре из кабачков и списка лекарств от отита, — я сойду с ума. Прямо на кафельном полу в ванной, между чисткой унитаза и стиркой трусов.

Поэтому я пишу.

И вот что прямо сейчас происходит в моём ноутбуке:

«Александр резким, почти звериным движением разрывает блузку на Алисии. Та ойкает — но не потому, что ей страшно, а потому что блузка новая, и вообще-то она купила её вчера, когда сбежала из офиса на два часа, соврав про визит к зубному.

— Ты меня убиваешь, — шепчет он ей в шею, и голос у него такой, будто он пил виски и дышал дымом.

— Чем?

— Всем. Блузкой. Тем, что не можешь признать, как сильно хочешь, чтобы я её с тебя снял.

Он прижимает её к мраморной столешнице. Холод проходит сквозь тонкую ткань юбки. Его руки…»

Дальше я зависаю. Жую печенье. Смотрю в одну точку на холодильнике.

Потому что я сама не знаю, что должны делать его руки.

В моём реальном сексе за последние два года нет мраморных столешниц. Нет хриплых голосов, похожих на виски и дым. Нет фразы «раздень меня».

В моём реальном сексе за последние два года есть:

«Давай быстро, пока Ваня не проснулся». Степан так спешит, что мы даже не целуемся. Как перекус на заправке.

или

«Степа, ты куда?» — «Я кончил». — «Я ещё не…» — «А. Ну извини. Спокойной ночи». Он отворачивается к стене и засыпает через сорок секунд. Я лежу и смотрю в потолок.

Вот такая у меня статистика. И это при том, что Степан — хороший человек. Правда.

Он чинит кран. Он возит детей в сад. Он помнит, что я не люблю перец в омлете. Он купил мне новый ноутбук, когда старый сдох, потому что я пролила на него молоко (кормлю двойню и пишу одновременно — не надо так).

Но когда я пытаюсь сказать ему в постели: «Возьми меня грубо, как тайфун одинокую пальму», — он отрывает голову от подушки и спрашивает:

— У тебя температура?

Не «как именно?». Не с блеском в глазах. Не с усмешкой. А с искренним, очень усталым, очень мужным беспокойством: не заболела ли жена?

Я говорю, что нет. Он говорит «ну ладно» и снова засыпает.

Мотоцикл «Урал». Честное слово.

Так вот. Я решаю: если моя личная жизнь — высохший кактус в горшке, который никто не поливает уже полгода, — то хотя бы книжные герои трахают друг друга так, что у читательниц горят уши и они откладывают телефон, чтобы выпить воды.

Я даже псевдоним придумываю. Лина Громова. Звучит?

Звучит. Как что-то мощное и мокрое одновременно. Лина Громова не чистит унитаз. Лина Громова не выковыривает кусочки моркови из волос после того, как ребёнок блеванул ей на плечо. Лина Громова носит шёлк и пьёт что-то янтарное из высоких бокалов.

Сегодня я дописываю сцену у мраморной столешницы.

Перечитываю три раза. И внезапно, посреди ночной кухни, с печеньем в зубах и котом на подоконнике, думаю:

«А как это — чтобы колени реально подкосились? Не в книге. В жизни».

Я даже пробую представить. Отодвигаю стул, встаю.

Стою.

Ничего не подкашивается. Колени держат меня, как держат тридцать четыре года — через школу, институт, диссертацию, роды, бессонные ночи.

— Глупо, — говорю я вслух.

Кот зевает.

Я сажусь обратно, закрываю ноутбук.

Глава 2, в которой я обретаю распущенные волосы, а продавщица в «Пятёрочке» краснеет

Утро начинается обычно.

Я чищу зубы, строю в зеркале рожицы (никто не видит, окромя кота, а коту плевать), и в голове уже крутится диалог.

Ночью, перед сном, я дописываю сцену. Вот она:

«— Ты не представляешь, как я хочу тебя, — хрипит Александр, прижимая Алисию к стене. Не грубо. А так, что у неё нет выбора, кроме как чувствовать его тело — от груди до бёдер.

Его пальцы скользят по её позвоночнику — медленно, позвонок за позвонком. Она выгибается, как струна. Как лук перед выстрелом. Её голова запрокидывается, открывая горло — такое уязвимое, такое…