Эротомания

Пролог

Говорят, чужие люди проверяются горем, а свои — радостью. Спорно. Иногда, чтобы понять, твой ли это человек, достаточно просто пережить с ним смену сезонов. Посмотреть на него не на тусовке, а в серый ноябрьский вторник, когда мир похож на старую фотку, с которой вымыли все цвета. И если даже в этой монохромной тоске вы греете друг друга одним лишь взглядом — это оно. Тот самый. Без вариантов.

Но что, если взгляд греет только в одну сторону? Что, если для неё это был тот самый ноябрьский вторник, а для него — лишь жестокая расплата за чужое безумие?

Его ладони — большие, грубые, в мозолях — сжимали её плечи. Не просто держали, а давили с такой силой, что, казалось, ещё чуть-чуть — и он услышит хруст её костей. Хрупкая, мелкая, нелепая в этой дурацкой куртке с чужого плеча. Одно неловкое движение — и переломится пополам. А она стоит, смотрит своими огромными глазищами и молчит. И в этом молчании — вся её суть. Вся её больная, вывернутая наизнанку душа.

Он не знал, зачем она таскается за ним. Не знал, почему из всех людей в этом городе она выбрала именно его. Он для неё — никто. Случайный прохожий, которого она однажды заметила в толпе и с тех пор не может выкинуть из головы. Она не знает его имени, не знает, чем он живёт, кто его друзья, что он любит на завтрак и какие кошмары ему снятся по ночам. Она не знает ничего. Но это не мешает ей быть абсолютно уверенной: он — её судьба.

Эротомания. Красивое слово для уродливого диагноза. Бредовое расстройство, при котором человек искренне верит, что кто-то — обычно недосягаемый, часто даже незнакомый — влюблён в него до безумия. И неважно, что реальность орёт об обратном. Неважно, что он смотрит на неё с отвращением. Неважно, что его пальцы сжимаются на её плечах с явным желанием сломать. В её голове это — искажённое проявление страсти. В её голове его агрессия — лишь защита, за которой прячется любовь. Потому что он не может её не любить. Просто ещё не понял этого. Просто боится своих чувств. Просто она должна быть терпеливой.

Сумерки сгущались. Единственный работающий фонарь в нескольких шагах от них заморгал, будто пытался подать ей сигнал: «Беги». Но она бы всё равно не услышала. Она не слышала никого, кроме голоса в своей голове, который твердил: «Он любит тебя. Он просто пока не осознал. Ты должна быть рядом. Ты должна доказать. Ты должна ждать».

— И долго ещё ты будешь меня преследовать?

Слова, произнесённые злым шёпотом, заставили её сжаться в комок. Но не от страха — от восторга. Он говорит с ней. Он смотрит на неё. Он прикасается к ней. Впервые за все эти недели — не просто проходит мимо, не делает вид, что не замечает, а стоит здесь, в этом тёмном переулке, и полностью, безраздельно принадлежит ей. Его глаза, его голос, его дыхание — всё её. Только её.

Хотелось сказать хоть что-то. Но слова были не нужны. Слова всё испортят. Она просто смотрела на него, впитывая каждую чёрточку его лица: тёмные глаза, в которых сейчас плясало что-то опасное; глубокую складку между бровей; жёсткую линию рта. Ей до безумия захотелось прикоснуться к этой складке. Разгладить. Сказать, что всё будет хорошо. Что она рядом. Что она никуда не уйдёт. И когда-нибудь он обязательно улыбнётся — по-настоящему, как она видела однажды, когда он стоял с друзьями и смеялся, и морщинки собирались не на лбу, а в уголках глаз. Она видела. Она запомнила. Она знает, какой он на самом деле. Не этот — злой, грубый, опасный. А тот — тёплый, живой, настоящий. И однажды он покажет ей эту сторону. Однажды он поймёт, что только она способна его понять.

— Будешь теперь молчать? — прошипел он сквозь зубы.

Хватка на плечах ослабла, и его ладони медленно, почти невесомо заскользили вниз, к предплечьям. Сердце замерло. Это прикосновение — нежное, почти интимное — было доказательством. Вот оно. То, о чём она знала с самого начала. Под всей этой грубостью, под криками и угрозами, он чувствует к ней то же, что и она к нему. Не может не чувствовать. Его жёсткие пальцы коснулись её запястий, и она замерла, боясь спугнуть момент. Это была ласка. Настоящая ласка. Она видела, как смягчилось что-то в его глазах. Видела, как дрогнули его ресницы. Он тоже это чувствует. Он просто боится признаться.

Но ласка была ложной. Ловушкой, которую она сама себе нарисовала. Пальцы резко, до боли сжали предплечья. Боль пронзила до локтя, и она вскрикнула, закусила губу, чтобы не расплакаться. В уголках глаз собралась влага.

Но даже боль была для неё подарком. Он касается её. Он чувствует что-то. Пусть это ярость — но это эмоция. Яркая, сильная, направленная только на неё. А значит, она ему небезразлична. Значит, он не пустой внутри. Значит, нужно просто подобрать ключ. Просто быть достаточно терпеливой. Просто переждать бурю.

Он тряхнул её — грубо, резко.

— Смотри на меня, когда я тебя спрашиваю, — рявкнул он.

И она подняла голову. Словно кукла, которую дёрнули за ниточки. Сердце колотилось где-то у горла. Лёгкие жгло. В горле застрял комок. Но она смотрела ему прямо в глаза — огромные, голубые, сейчас похожие на два куска предгрозового неба. В них не было ни страха, ни обиды, ни мольбы. Только слепая, абсолютная, непробиваемая вера. Вера в то, что он её любит. Вера в то, что его жестокость — лишь проверка. Вера в то, что однажды он сдастся, перестанет притворяться и станет тем, кого она видит в своих фантазиях.

Он резко оттолкнул её. Просто взял и отшвырнул, как надоевшую игрушку. Она покачнулась, каблуки проскрежетали по мокрому асфальту. Мир на секунду поплыл, но инстинкты сработали быстрее разума — она выставила ногу и удержалась. Белокурые кудряшки, влажные от осенней мороси, подпрыгнули и снова легли на плечи.

А он смотрел. Ждал, наверное, что она расплачется. Что побежит следом. Что начнёт оправдываться или молить о прощении. Но она просто стояла и смотрела в ответ. И в её глазах плясало что-то совершенно ему непонятное. Это была не грусть. Не страх. Не боль. И уж точно не мольба. Это было что-то безумное. Чистое, искрящееся безумие. Какая-то дикая, необъяснимая уверенность, от которой ему самому стало не по себе. Это была любовь. Та любовь, которая не спрашивает разрешения. Которая не нуждается во взаимности. Которая питается сама собой, своими иллюзиями, своими фантазиями и редкими крохами реального контакта. Даже такого — грубого, жестокого, унизительного. Для неё это было лучше, чем ничего. Лучше, чем пустота. Лучше, чем одиночество.