Есения

Глава 2

Есения

Смех, голоса, жуткий грохот.

Родители опять притащили кого-то в дом. То ли продолжают праздновать начало Нового Года, то ли заранее встречают Старый. Теперь уже не разберёшь.

Изо всех сил пытаюсь уснуть, ведь завтра в школу, однако шум за стеной такой, что сделать это просто не представляется возможным.

Вымученно вздыхая, поворачиваюсь на спину, натягиваю одеяло до подбородка и какое-то время, лёжа в полутьме, бесцельно таращусь в облупленный потолок.

Как же всё это надоело!

В соседней комнате громко спорят мужчины (если их конечно условно можно так назвать). Судя по контексту, делят они право открыть очередную бутылку, которая в итоге падает на пол и разбивается. Возмущённый возглас моей матери тонет в потоке нецензурной брани, которую «гости» выливают друг на друга. Видимо, таким образом пытаются решить, кто из них больше виноват в произошедшем.

Лезу под матрас и достаю оттуда свой телефон. На ожившем экране светятся цифры – два тридцать ночи, а конца и края творящемуся беспределу нет. Конфликт стремительно набирает обороты. Между собутыльниками начинается пьяная драка.

Поворачиваюсь набок и, подложив ладонь под щёку, устало прикрываю отяжелевшие веки, словно набитые песком.

В такие моменты я мечтаю оказаться где угодно. Лишь бы находиться подальше отсюда и не видеть, не слышать всего того, что здесь практически ежедневно происходит. А ещё в такие моменты я добрым словом вспоминаю бабу Тоню. Царствие ей Небесное. Мы особо не ладили друг с другом, но одно стоит признать: при ней не творился весь этот кошмар. Потому как Антонина Михайловна женщина была довольно суровая и не позволяла устраивать у себя в хате притон. Такая, знаете ли, она у нас была по нраву, что и матери могла мозги хорошенько вправить, и отца-алкоголика вместе с его собутыльниками выгнать на улицу поганой метлой.

Пока Антонина была жива, маленькая я могла спокойно возвращаться домой, а не слоняться по соседям и знакомым в поисках временного пристанища. Могла завтракать, обедать и ужинать, потому как на кухне всегда была еда. Могла сидеть и делать уроки в тишине. Играть с куклами и улыбаться.

Эх... Как же давно это было! Прости меня Михална, только сейчас осознаю, какую ценность ты представляла для меня при жизни.

И как же хорошо, что ты не видишь всю эту мракобесию воочию.

Дверь ударяется о стену и я, распахнув глаза, привстаю на подушке.

– Ты чё тут? – на пороге комнаты, пошатываясь, стоит мать. – У нас гости, а ты забурилась… Сидишь как мышь.

– Я пытаюсь спать, – закрываюсь ладонью от падающего из коридорного проёма света.

– В такую-то рань? – икает удивлённо.

– На часы смотрели, мам? Поздно уже. Мне в школу рано вставать.

– Мм, – тянет неопределённо, а потом резко начинает ругаться: – От брехливая, зараза! У вас же там эти… В честь праздников. Как их…

– Каникулы закончились. Говорю же, завтра уроки начинаются.

– Ага. Рассказывай давай, овца малолетняя! Лапшу вешать вздумала? Страна отдыхает, а у неё, понимаешь, уроки! – фыркает, качая головой.

– Так десятое число на календаре.

– Вставай, кобыла ленивая! – требует зло, швыряя в меня кроссовок, который каким-то чудом хватает с пола, не потеряв при этом равновесия.

– Мам! – едва увернуться успеваю.

– Таня ведро картошки припёрла. Иди начисть и пожарь.

– Два часа ночи, мам, – опускаю босые ноги на ледяной пол.

– Не мамкай. Вали давай на кухню! Руки в эти… Как это... В ноги. И вперёд. Жрать гостям нечего!

– Мне надо спать.

– Надо ей! Царевишна недоделаная! Ишь, какую лодырюгу вырастила! Помощи от тебя никакой! – причитает недовольно.

– Я не собираюсь обслуживать твоих алкоголиков. Сами режьте свою картошку!

– Совесть-то поимей, наглая морда! – кричит сердито. – Дядя Боря. Тётя Лида. Крёстные вон по твою душу приехали.

– Да какие они мне крёстные…

Просто смешно, если честно. Им до меня вот вообще никогда не было никакого дела. Там одна причина для визита – гланды горячительными напитками залить.

– Подымайся сказала!

– Чё ты с ней сюсюкаешься, Наташ? – рядом вырастает фигура отца. – Быстро встала, Есения, и пошла делать чё сказали! – орёт на меня человек, возомнивший себя главой семьи, давно уже как таковой несуществующей.

Тяжело вздыхая, поднимаюсь с постели. Спорить с ними бесполезно и бессмысленно. Всё равно, будучи в таком состоянии, в покое не оставят. Да и живот, услышавший о картошке, урчит так, что ни о чём другом уже не думается, ведь ела я последний раз позавчера, в обед у Мироновых.

– Чё застыла статУей? – интересуется мать, наблюдая за мной.

– Выйдите, я оденусь, – прошу, потирая глаза.

– Ой божечки-кошечки какие мы стеснительные, да взрослые стали!

– Мам! – смотрю на неё исподлобья.

– Чё мы там не видели-то Господи?! – разглядывая меня, смеётся громко, однако к счастью, дальше эту тему не развивает. Повезло.