Есения. Две души

Глава 4

Василий Андреевич взял правление в свои руки. Я же пребывала в прострации: звуки доносились издалека, не достигая сознания, глаза смотрели, но не замечали ничего вокруг. Странная скованность охватила тело и разум. Я подолгу сидела на одном месте, уставившись в пустоту. В глазах не стояли слезы, в душе не бушевало пламя из горечи и печали. Ничего. Тихо вокруг.

— Есения Захаровна, — знакомый голос достиг ушей, вытянул из забытья, — барин гневаются, вас ищут.

Настя упала на колени подле меня, накинула на плечи шаль. Только теперь заметила, как ночь опустилась на край, где я провела беззаботное детство, взрослела под опекой папеньки. Я тихо сидела у могилы, когда Настя нашла меня.

— Как это произошло? — прошептала я. — Почему, Настя? Булатка смирный конь.

— Несчастный случай, барыня. На охоте всяко бывает, — в тон мне ответила девушка. — Конь понес, перепрыгивая заросли бурьяна. Перевернулся в воздухе и упал на спину, подминая вашего батюшку.

— Почему Булатка понес? Чего испугался?

— Неведомо, барыня, так мужики сказывают, — Настя поднялась и помогла мне. — Пойдемте, барыня, в дом. Петр Андреевич пожаловали, видеть вас хотели.

Я нахмурилась. Орлов появлялся неожиданно. Я не видела его со дня свадьбы. Похороны папеньки Петр Андреевич пропустил. Что же ему потребовалось от меня? Выразить соболезнования?

Опираясь на руку Насти, я добрела до усадьбы. Тишина опустилась на некогда шумный двор. Сразу после похорон Василий Андреевич рассчитал прислугу, кроме Матрены и Насти. Распродал скот и продовольственные запасы, объясняя скорым отъездом в город.

— Как же поля? Урожай погибнет, — заикнулась я невзначай.

— Я фабрикант, Есения Захаровна. Земли меня интересуют только ради застройки.

Сердце всколыхнулось при воспоминании вскользь брошенных слов папеньки о землях в наследство. Схватилась за руку служанки и остановилась.

— Что вы, барыня? Привиделось что-ль? Нездоровится? Побледнели так...

— Настя, ты обещала узнать про камень, из которого бусы изготовлены, — напомнила я.

— Так барыня в печали пребывали, вот я и не тревожила, — оправдалась девушка.

— Говори уж, что выяснила! — потребовала я, чуя неладное.

Настя огляделась по сторонам, не подслушивает ли кто, склонилась ко мне ближе и быстро зашептала:

— Мужик тот сказывает, что гагат – магический камень, оберегает владельца от порчи, поглощает страхи и негативные эмоции. Но камень этот колдуны используют для делишек темных, потому и кличут его камнем ночи. Открывает двери в загробный мир, позволяет управлять душами умерших и оказывать влияние на живых людей.

Настя перекрестилась, оглянулась вновь, словно почуяла слежку и заговорила еще тише:

— Я вот чего думаю, барыня: не зря они на вас камни-то эти нацепили и носить приказали. Как папенька-то ваш преставились, вы и слезинки не проронили, словно каменная стали. Бусы эти поглотили скорбь.

— Ты что несешь? — поразилась я словам служанки, однако они находили отклик собственной мысли, мелькнувшей в голове, подобно молнии. — Неужто, Настя, ты подозреваешь барина в том, что...

Я не успела договорить фразу, как парадные двери распахнулись, и на пороге появился силуэт одного из братьев. Настя охнула, подхватила юбки и скрылась в ночи, предоставив мне теряться в догадках. Я подошла ближе, не в силах унять дрожь в ногах. На крыльце поджидал Василий Андреевич.

— Не пристало замужней даме по ночам в одиночестве гулять! Что люди скажут? — укорил супруг, подхватил меня за локоть и втащил в дом.

— Я ходила на могилу отца, попрощаться перед отъездом.

Василий Андреевич посмотрел тяжелым, пристальным взглядом, но после смягчился, провел ладонью по щеке, притянул к себе и впился жадным поцелуем. Я задохнулась от неожиданности, положила руки на грудь мужа, не в силах отстраниться. Его смена настроения пугала, а затаившаяся скорбь не позволяла принять неистовые ласки супруга.

Однако Василий Андреевич вскоре отпустил меня и позволил удалиться к себе, напомнив об утреннем отъезде в город. Просить дважды не пришлось, я быстро ретировалась в опочивальню и закрыла за собой дверь. Прислонилась к деревянной поверхности и прикрыла веки. Сердце гулкими ударами отзывалось в ушах. Я боялась собственного мужа. Брошенные слова служанки разожгли огонь подозрений.

Прикрыла ладонью рот, чтобы никто не услышал стон, вырывающийся из недр души. Сняла с шеи черные бусы и отбросила их подальше, словно камни обжигали кожу.

Семейная реликвия, так сказал Орлов. Камни поглощали отрицательную энергию. Сколько же они вобрали в себя негатива за столько лет? Им впору не защищать, а проклинать, воздействуя на разум человека. Я словно во сне бродила. Папеньку оплакать толком не смогла. За что? Почему? Господи!

Слезы, копившиеся днями, нашли выход и пролились бурным потоком. Я изливала горе и скорбела по утрате родного сердцу человека, просила прощение, что не разглядела и позволила околдовать себя чарующим речам.

Однако я не в силах была поверить, что братья имели злой умысел, гнала от себя мысль, но та упорно цеплялась и не отпускала. Промокнув лицо концом шали, я высушила остатки слез. Нестерпимо захотелось пить, а Настя запропастилась и не наполнила графин водой.