Эскалто

20.

Находка оказалась сокровищем. Я открывала тетрадь, затаив дыхание, и щёки защипало, когда аккуратные округлые буквы внизу первой странички сложились в имя. Мириам Телин! Няня и кормилица Тарна!

До самой ночи я была потеряна для мира. Подмывало сразу открыть последние страницы, но я удержалась. В записях Мириам постоянно фигурировал некто «Л.», которого она любила, но с которым не могла свободно видеться из-за переезда в замок. «Травер присвоил меня себе, но ты всегда в моём сердце, Л.» Я стиснула зубы. Неужели Уэллес против её воли… Мерзкий подонок! Носить дитя того, кто силой…

Я долго стояла у окна, кусая губы, потом вернулась к дневнику. С переезда, собственно, и начинались интересующие меня записи. Мириам писала о ногах, которые постоянно ныли из-за беременности, и о боли при исцелении, которая была едва ли не хуже. А ещё о том, как ей порой не хватает любимого и прогулок с ним, и как презрительно смотрит на неё леди Эмна, которую она нежно поименовала «злобной стервой». Потом в записях был перерыв на пару месяцев, судя по датам, а дальше - бесконечная любовь и нежность, обращённые в слова. «Мой мальчик», «моя радость»… Как же, наверное, она страдала, потеряв своё дитя, раз так писала о сыне Эмны! Сердце сжималось, я сидела, вытирая слёзы, вспоминая маму и новорождённого Дариса.

Записи последнего года были пронизаны гордостью. Мириам искренне любила Тарна, а его попытки лечить её ноги, боль в которых, несмотря на здешнюю эскэ, всё так же беспокоила её, терпела стоически. «Он не желает зла, а я не хочу огорчать его».

Наконец, последние страницы. Я переворачивала их медленно, опасаясь наткнуться на нечто страшное, но лишь две последних записи отличались от остальных.

«Она тоже погибнет от этого проклятия… Оно начинает действовать на неё. Л., любимый, как же так…»

«Вчера я поняла, что мой мальчик тоже станет таким. Он превратится в это чудовище однажды. Этого не изменить. Кровь сильнее, она победит, и он тоже будет терзать их и мучить, глядя, как они погибают. Виллер был прав. Это проклятие, проклятие. Л., любовь моя, прости. Я не могу жить с этим. У меня нет выбора. Прощай...»

Чудовище? О чём она писала? Я уставилась в потолок, отодвигая тот момент, когда глаза закроются, и на меня придёт пялиться загорелый болван с портрета.

«Ну что ты пристал ко мне?!» - кричала я ему во сне. - «Что мне сделать, чтобы ты отстал?»

Он сверлил меня глазами, но во сне под рукой ничего не оказывалось, а я бы с удовольствием швырнула в него чем-нибудь таким, увесистым.

Любопытство. Моё вечное наказание. Желание разобраться в скрытом смысле записей Мириам было настолько сильным, что затмило происходящее вокруг, - а оно становилось всё тревожнее. Занятая мыслями об Алфи и чудовищах Мири, я мимо ушей пропустила очередную нотацию Уэллеса, густо пересыпанную словами «долг», «ответственность» и «обязанность», а потом ещё одну, и лишь угрожающий тон третьей слегка привёл меня в чувство. Я нахмурилась и посмотрела в сад, залитый потоками воды, которые хлестали по стылым лужам, застеленным прелыми листьями.

- Это недопустимо!

Уэллес треснул кубком об стол и вышел, а я осталась сидеть, пытаясь вспомнить, что именно он имел в виду, потому что на середине нотации мне вроде бы стал ясен её смысл.

Я оглянулась на Тарна, который сидел у окна, но он не глядел на меня. Он смотрел в пол, потом резко встал и тоже вышел.

- Подожди! - крикнула я, пытаясь угнаться за его широкими шагами. - Тарн! Что случилось?

- Ничего хорошего, - прошипел он неожиданно злобно, сжимая мои плечи. - Всё плохо, плохо, и будет ещё хуже!

Он резко убрал руки и ушёл. Беспечная Ви! Думала, что попала в сказку! Это было вопросом времени - требование отдать долг!

Запинающиеся, еле ковыляющие ноги привели меня в библиотеку. Умберто вздрогнул: я вошла, не постучавшись, тоже в своих мыслях.

- Миледи гнетёт что-то? - Он показал рукой на диван. - Вы сама не своя.

Конечно, не своя! Траверы купили меня, как зверушку, и привезли сюда, чтобы эскэ мучила меня! Гнетёт? Так теперь называется рвущая душу безнадёжность?

- Похоже, от меня ожидают рождения наследника, - сказала я, шевеля ворс ковра носочком бархатной туфельки. - Его светлость очень любит слово «долг». Умберто, мой флакон заканчивается. У вас нет ничего посильнее? Иллюзии мучают меня. Я уже давно не притрагиваюсь к драконьему хламу, но легче не становится.

Астролог медленно вздохнул и прищурился, глядя в огонь камина. Сквозняк из приоткрытого окна щекотал щёку, я ждала, но Умберто молчал.

- Миледи, я хотел спросить вас. Простите за бестактный вопрос, но мне нужно знать. Вы не испытываете… влечения к мужу? Вы могли бы облегчить своё состояние, если бы…

Как неловко! Неловкость залила румянцем щёки, я потупилась. Он молча ждал.

- Он не противен мне. Я пыталась поцеловать его, но меня будто отталкивает что-то. Всё во мне кричит - уйди! Не тронь! Ты чужой! Мой рассудок, видно, не может смириться с тем, что жених моей сестры - теперь мой муж.

Я вспомнила ту ночь, когда впервые дотронулась до камня эскэ на груди Тарна, и прикусила губу. Как подобрать вопрос, чтобы не выдать себя?

- Умберто, я хотела бы знать. Леди, владеющие даром, что дотрагиваются до камней эскэ… Сколько они живут после этого? И как это… происходит?