Эскалто

24.

- Ты ублюдок, - сообщила я, сидя у его шеи и печально глядя, как закат за стволами красит мир оранжевым светом. - Ты гад. Ты ждал, пока я поем, чтобы подлечиться об меня, да? Что же. Я сейчас немного оклемаюсь и уйду. Я пойду домой. Делай что хочешь. Выживай как знаешь.

Мягкая тёплая кожа, бархатистая и нежная, грела мою шею под волосами. Алфи глубоко вздохнул и поёрзал, укладываясь поудобнее. Силы постепенно восстанавливались, всё вокруг стало сначала синим, потом растеряло цвета, и бархатное тепло окутало меня, лаская и согревая.

А потом вдруг наступило утро. Голод был просто нестерпим, а пить хотелось так, что язык пересох. Я добрела до домика и выпила три стакана из кадушки, что принесла накануне, но жажда не утихала.

- Вот твоя вода, - злобно сказала я, плюхая кадушку на траву перед Алфи так, что ему плеснулось на морду. - Иначе ты меня ещё и жаждой изведёшь, да? Во имя Тьмы, почему я чувствую лишь дурное из того, что чувствуешь ты? А? Или, скажешь, у тебя вообще радости в жизни не бывает? Смотри, ты ведь на воле… После того зверинца и…

Я взглянула на его крылья. Зачем кому-то понадобилось калечить его? Кожистые перепонки были будто вырваны с нарочной жестокостью, и клочки их висели на пальцах, похожих на длинные узловатые ветки.

- Дай-ка мне его, - нахмурилась я, дёргая его за крыло. - Вот это. Дай.

К моему удивлению, зверь вытянул крыло, будто понял, что от него требуется.

- Ишь, понятливый какой, с-скотина кусачая, - со злостью пробормотала я, легонько потирая ладони. - А ну-ка…

Получилось. Я не ждала такого явного результата, но он меня обрадовал почему-то: перепонка в уголке между пальцами расправилась и словно бы даже немного подросла.

- То есть ты понимаешь, что я тебе говорю, да? - Опять нестерпимо хотелось его пнуть. - Ты, крыса нелетающая! Это же, судя по количеству конечностей, твои родственнички там в подвале, синие такие?

Конечно, он ничего не ответил. На миг захотелось, чтобы он хотя бы посмотрел на меня, но было страшно снова увидеть бельма вместо глаз. Очень страшно.

- Слушай, у меня идея, как можно помочь тебе с этими ноготкам. Но я боюсь, что ты снова укусишь меня или вовсе сожрёшь, как только я это исправлю.

Алфи поднял голову. Я не успела отстраниться или закрыться руками: длинный розовый язык обмахнул моё лицо.

- Ох, Тьма! - воскликнула я, вытираясь, хотя, если честно, вытирать было нечего: язык был сухим, как у кошек. - Ох! Это что, заверения, что такого не повторится? Ладно... Ладно. Ладно!

Пила была острой. Я готова поручиться, что она была острой, когда я притащила её в домик - просто на всякий случай, потому что дров в маленьком подполе заготовлено было с запасом. Она точно была острой, но допиливая второй коготь толщиной примерно с моё запястье, я настолько выбилась из сил, что почти плакала от собственной никчемности.

- Может, ты просто обгрызёшь их своими этими зубами? - в отчаянии воззвала я к Алфи, который лежал так расслабленно и беззаботно, пока его лапа моталась по колоде. - Это невозможно! Они как металл!

Вечер подкрался незаметно. Шесть когтей за двенадцать часов, не считая, конечно, перерывов. Потрясающе! Я лежала без сил, забыв о том, что совсем недавно собиралась уйти домой, что ещё буквально с утра ненавидела эту кусачую слепую гадину, а он вдруг завернул свою дурацкую шею, плюхнув голову мне на колени и подставляя надбровья - «Чеши!»

- Чтоб Тьма тебя поглотила, - плакала я, еле шевеля дрожащими от непосильной работы руками, покрытыми мозолями от пилы и ссадинами от обломков его когтей. - Да что же ты за тварь-то такая! За что ты на мою голову свалился!

Тепло от его головы было таким уютным, а кровь размеренно пульсировала под огромной челюстью. Я закрыла глаза, откидываясь на шелковистую шею, золотое тепло обволокло мои руки, а потом и всё остальное измученное тело.

- Из чего же твои дурацкие когти? - хрипло бормотала я на следующий день, глядя на безнадёжно затупившуюся пилу. - Ещё два… Алфи, она уже не пилит. Погоди. Есть идея.

Я бросила тупую пилу и встала. По дороге к домику я рассматривала свои несчастные руки - удивительно, но ни одной мозоли с утра на них не было, хотя накануне вечером, скрюченными пальцами почёсывая надбровья зверюги и струпья на его голове, я уже представляла, как натёртые за день кровавые волдыри будут рваться сегодня. Но проснулась я с розовыми ладонями, и смутно вспомнила, что ночью он тыкался в них носом. Неужели его держали в зверинце из-за этой способности к исцелению?

Грибы, сваренные накануне вечером, дразнили. Я не поддалась искушению. То, за чем я пришла, лежало в сундуке, и я откинула крышку.

- А вот и я. И-и-и-эх!

Топор сверкнул в воздухе, и я зажмурилась, опуская его.

Отрубленный коготь отлетел и вонзился в ствол сосны.

Леди не свистят, это правда. Наверное, я всё же не совсем леди. Я присвистнула, впечатлённая эффектом, и положила на колоду последний коготь.

- Вот я тупица. Надо было сразу топор брать. Как же вы их в природе стачиваете? И-и-и-ых!

Крик Алфи разорвал сердце на части. Его боль пронзила меня раскалённым прутом, в глазах потемнело, и вспышка сияния отправила меня во тьму.

- Так нечестно, - плакала я, очнувшись и поднимаясь с травы. - Это нечестно…

Я осеклась. Алфи не было. Первая мысль, которая пришла мне в голову - убежал кусать деревенских, обезумев от боли в лапе, в обрубленном слишком коротко когте. Почему-то именно так я подумала, но, присмотревшись, увидела следы на примятой траве. Они вели к озеру, и я направилась туда же, останавливаясь и придерживаясь за шершавые стволы - шатало меня ощутимо.

Он был там. Он лежал в воде на мелководье, вытянувшись вдоль берега и устроив морду на песке. Такое блаженство было написано на ней, что у меня защипало в носу. Сколько же лет ты был лишён солнца, свежего воздуха и чистой воды, кусака?

Жалость и сочувствие вывернули меня наизнанку, слёзы сдержать было невозможно. Я подошла, скинула домашние туфли и развязала пояс платья.