Если бы не ты

61. Клятва

 Наверно, это был мой личный предел боли, когда, разомкнув веки, я увидела глаза Гены. Мы лежали на грязном тротуаре лицом к лицу. Вот только, если мой взгляд метался  в попытках осознать, что только что произошло, то глаза Миронова были неподвижны. Пересохшими губами я попыталась закричать, позвать на помощь, но ничего не получалось. Голос не слушался меня. Все, что я могла, это судорожно открывать рот и повторять его имя. 

 – Гена, Гена, Гена, – как в бреду, едва различимо шептала ему. 

Но Миронов не отвечал. Лишь спустя мгновение, словно удостоверившись, что я все еще была жива, он закрыл глаза. Через боль, разливавшуюся по телу, я поднесла перепачканную кровью ладонь к его небритой щеке и продолжала повторять: 

– Гена, Гена, Гена! 

 А потом опять наступила темнота, сквозь которую я время от времени различала чужие голоса, непонятный шум, вой сирены и постоянную тряску. Иногда пустота сменялась размытыми картинками: незнакомые люди, серое небо, белые стены. 

 Когда я смогла окончательно прийти в себя, то обнаружила, что лежала в больничной палате. Рядом со мной с каким-то препаратом стояла капельница, тонкие трубочки от которой вели в катетер в моей руке. Осмотревшись по сторонам, я поняла, что была в палате совершенно одна. Голова казалась отлитой из чугуна, а по телу волнами пробегали импульсы боли при каждой попытке пошевелиться. Но самое главное – я была все еще жива. Я видела, как за окном лил дождь, слышала, как он барабанил по стеклам. Собравшись с силами, я смогла сесть. Трубочки, торчавшие из левой руки и так мешавшие мне занять удобную позу, я постаралась аккуратно достать и только в этот момент обнаружила источник боли. Практически вся правая сторона моего тела была в ссадинах и ушибах. Но на мне не было повязок, а значит, пуля, вылетевшая из машины Черниговского, меня не задела. И в этот момент весь ужас случившегося безмерной лавиной обрушился на меня. Гена. Палату огласил нечеловеческий вой. Мой вой. 

– Тише, тише. –  В палату мгновенно вбежала молоденькая медсестра, – Вам нельзя так переживать. Успокойтесь.

 Следом за ней вошел отец – помятый, взъерошенный, совершенно не похожий на себя самого. 

– Оставьте нас, – грубым голосом приказал Горский, и медсестра послушно выбежала из палаты. 

 Горский подошел ближе, придвинул стул и сел прямо напротив меня. Он долго осматривал меня, убеждаясь, что медицинская помощь мне больше  не нужна. 

– Что с Геной? –  Я должна была знать правду. И, да, сейчас я больше, чем когда-либо, надеялась на чудо. 

– Как ты себя чувствуешь? –  проигнорировав мой вопрос, сквозь зубы процедил отец. 

– Нормально. Что с Геной? 

– Ты видела, кто стрелял? – в очередной раз не ответив мне, спросил Горский. 

– Да, что с Геной? –  Мне пришлось повысить голос, чтобы он мне ответил. 

– Кто это был? 

– Черниговский. Что с Геной? –  Мой голос предательски дрожал. Молчание Горского медленно, но верно убивало любую надежду. 

– Тебе нужен отдых. Постарайся поспать. – Отец как ни в чем не бывало встал и направился к выходу. 

– Просто скажи, что он жив! Прошу тебя! –  почти шепотом проговорила я ему вслед. 

Отец остановился, обернулся и, кинув на меня печальный взгляд, кивнул. После чего сразу вышел из палаты. 

На смену ему тут же вернулась медсестра. 

– Вам очень повезло. Все заживет очень быстро. И сотрясение совсем небольшое, уже через пару дней, наверно, вас отпустят. – Она что-то крутила в капельнице и постоянно тараторила. От ее голоса голова вновь налилась расплавленным металлом. 

– Со мной поступил мужчина. Верно? 

– Да! Не просто мужчина, настоящий герой, как я поняла. Он, говорят, вас от пули спас. Вот это надо же, какой отважный! Вы только... 

– Где он? – резко перебила я эту трещотку в белом халате. Сейчас я понимала, откуда у Горского было столько грубости в голосе при разговоре с ней. 

– В операционной еще, наверно. Его сам профессор Попов оперирует. Вы знаете... 

– Где находится операционная?– вновь перебила девушку. 

– Ну, вы что! Кто же вас туда пустит! Да и нельзя вам пока выходить, и вообще... –  Она подошла ближе и положила руки себе на талию. – Вы в таком виде собрались по больнице ходить? 

 Я тут же окинула себя взглядом. Действительно, кроме одноразовой полупрозрачной сорочки на мне ничего не было. Схватившись за край этого непонятного одеяния, я вопросительно посмотрела на медсестру. 

– Где моя одежда? 

– Вы поступили все в крови. Врачи не знали, есть у вас ранение или нет. Пришлось все разрезать, чтобы они могли вас осмотреть. Потом еще возили на томографию, а там... 

– И что, в больнице не нашлось чего-то более приличного? –  Мне порядком надоело перебивать девушку, но иначе этот разговор никогда бы не закончился. 

– Мужчина, который только что вышел от вас, сказал ничего вам больше не давать, и еще, чтобы вы не вставали, – захихикала девушка.– Грозный он у вас. Отец, да? 

– Отец, – кивнула в ответ, совершенно не разделяя ее смеха. – Принесите мне халат, пожалуйста. Я никуда не убегу, только узнаю, что с моим другом. 

– Нет, не положено! – командным голоском ответила медсестра. 

– Не положено говорить мне гадости и оскорблять! – Я решила, что пора ее припугнуть. 

– Да я вам и слова плохого не сказала! – опешила девушка. 

– А вот это вы моему жуткому папочке будете объяснять. А я, знаете ли, выдумщица еще та! Халат! 

 Медсестра оказалась понятливой, и уже через десять минут я ковыляла по больничным коридорам в ситцевом халате стародавних времен. Еле отыскав операционные, я поняла, что меня действительно никто туда не пустит, но это не означало, что я могла вернуться ни с чем. Я ловила каждого выходящего оттуда человека в белом халате с расспросами о Миронове, но никто мне ничего не мог сказать. Уже отчаявшись узнать хоть что-то о состоянии Гены, я прислонилась к стене и, обхватив руками голову, тихо застонала. 

 – Вот ты где. –  Мягкий мужской голос вывел меня из состояния отчаяния. – Привет. 

 Я подняла глаза и увидела Лероя. В бахилах и накинутом поверх пиджака белом халате, он стоял от меня в двух шагах с большой сумкой через плечо. 

– Ты знаешь, что с Мироновым? – напрочь забыв о приличиях, спросила его. 

– Операция все еще идет. Его привезли в очень плохом состоянии. Пуля прошла насквозь, задев легкое. Врачи делают все, что можно, – с искренним сожалением ответил Лерой. 

– Он будет жить? –  Мелкая дрожь прошла по всему телу. Гена не мог умереть! Только не Гена!

– Я не знаю, Ксюша, не знаю, – понурив голову, ответил мне Лерой.– Но стоять здесь не нужно. Персонал ругается, ты им мешаешь работать. Здесь же не только Миронов. Пойдем, я привез тебе чистую одежду. Переоденешься, и я отведу тебя в комнату ожидания. Там уже приехала жена Миронова. Уверен, ей пригодится твоя поддержка. 

 Лерой подошел ближе, обнял меня за плечи и повел к выходу. В состоянии шока я медленно побрела с ним обратно в палату, неустанно повторяя, как заклинание: 

 – Гена не может умереть! Не может! Не имеет права!

 Мы вернулись в мою палату, где Лерой отдал мне сумку, в которой лежали совершенно новые одежда и обувь моего размера. 

– А разве Горский не велел держать меня в одной сорочке? – спросила я, забирая сумку из рук Лероя.

– Господи, Ксюша, Горский чуть с ума не сошел, когда узнал! Всю больницу на уши поставил и не успокоился, пока своими глазами не увидел, что с тобой все в порядке. Сегодня же ты едешь домой к отцу, продолжишь лечение там. 

– А как же конспирация? Разве не он говорил, что для всех я умерла? 

– Мне кажется, сегодня он сам чуть не умер. 


Дорога до комнаты ожидания заняла всего несколько минут, но вот открыть дверь и просто туда зайти я не могла набраться смелости долгое время. Там, за дверью, сидела Софья Александровна, которая по моей вине могла потерять мужа, а Гришка – отца. Если бы я послушала Гену раньше и уехала с Лешей в Москву, сейчас Гена был бы здоров. Если бы я послушала Соболева и не возвращалась в Россию, Гена тоже был бы в порядке. Если бы я прислушалась к здравому смыслу, а не к глупому сердцу, Черниговский никогда бы не узнал, что я жива, а значит, Гена сейчас не находился бы на волосок от смерти. Во всем, что случилось, виновата была только я. 

 Набравшись смелости, я все же повернула ручку и открыла дверь. Небольшое помещение с обычными больничными скамейками, широким окном с сероватыми занавесками и автоматом с кофе в углу было пропитано атмосферой боли и мучительного ожидания. Софья Александровна стояла возле окна и пустым безжизненным взглядом провожала капли дождя, скользящие по стеклу. Она казалась безумно уставшей и поникшей. Представить, что творилось сейчас в ее душе, было страшно. 

 Звук открывшейся двери моментально отвлек Софью Александровну от окна, и она повернулась ко мне в надежде узнать наконец-то о состоянии мужа. Я боялась увидеть в ее глазах ненависть, разочарование, обиду, но Софья Александровна меня удивила. Заметив меня, она нежно и по-доброму улыбнулась, а потом быстрым шагом подошла ко мне и крепко обняла. 

– Ксюшенька, девочка моя, как ты? Как ты себя чувствуешь? Боже, сколько же тебе пришлось перенести! –  Она гладила меня по волосам, пыталась найти слова, чтобы утешить меня и успокоить. 
 Как же так?! Разве она не должна была злиться на меня и проклинать? Разве она не понимала, что только я – источник ее страданий? 
 На секунду отстранившись, она осмотрела меня с ног до головы, как до этого делал Горский, и снова прижала к себе. 

– Как он? Что-нибудь известно? –  Мне не хотелось говорить о себе. Мы сюда обе пришли не для того. 

– Врачи пока молчат. Не дают шансов, но и не отнимают надежды. –  Ее голос дрожал, но она из последних сил держала себя в руках.– Гена справится, Ксюша. Обязательно справится! Ему есть ради чего жить. Он не оставит нас. Я верю.

– Я тоже. –  Я оказалась не такой сильной, как она. Слезы ручьями лились из глаз, отчего все предметы и лица казались размытыми. 

– Не плачь, девочка моя, не надо! Ну же! Тише, тише!– Софья Александровна продолжала гладить меня по голове. 


 Я была поражена ее стойкостью и силой. Как она могла, будучи на краю, находить слова поддержки для меня?! Как?! 

– Простите меня! Пожалуйста! Если только сможете, то простите! –  Глотая слезы, я больше не могла сдерживаться. Я хотела, чтобы она поняла, как сильно я сожалею о случившемся, чтобы знала, что я прекрасно осознаю свою вину. 

– Ну что ты такое говоришь? При чем здесь ты? Я всегда знала, кем работает мой муж, и давно смирилась с тем, что его служба связана с огромным риском для жизни. Его призвание, его цель – спасать других людей, иногда ценой своего здоровья или даже жизни. Иначе он просто не может. Понимаешь? 

– Понимаю. Но, все, что с ним произошло, случилось по моей вине! Если бы не я, он сейчас не лежал бы на операционном столе.

– Ксюша, если бы не ты... – Софья Александровна мягко прикоснулась своими теплыми ладонями к моим щекам и заглянула прямо в глаза.– Если бы не ты, Ксюша, у Гены никогда не было бы дочери. Если бы не ты, его сердце любило бы вдвое меньше. Поверь мне, я знаю, о чем говорю. И запомни, навсегда запомни: никогда не вини себя за чужие ошибки! Ты не виновата ни в чем!

 Теперь уже слезы блестели на щеках каждой из нас. Одна боль на двоих. Огромная, раздирающая на части чистая боль. Но пока мы держали друг друга в крепких объятиях, нам становилось немного легче дышать и верить в чудо. 

Именно с этой верой в глазах и в сердце мы встретили врача, который после многочасовой операции, уставший и обессиленный, вошел в комнату и попросил нас присесть. 

 Он смотрел на нас непроницаемым взглядом, явно собираясь с мыслями, чтобы огласить свой вердикт. А мы его не торопили – наверно, боялись, что пришел он не с радостными вестями. 

 Именно тогда, глядя на этого мужчину с проседью в волосах, в белом халате, сидящего напротив нас и сжимающего в своих сильных и могучих руках медицинскую шапочку, я поклялась, что исчезну из этого города, из этой страны, из жизни всех дорогих моему сердцу людей, только бы Гена был жив. Больше подобных испытаний мое сердце просто не готово было выдержать. 

– Операция завершена. Мы сделали все, что было в наших силах. –  Врач теребил шапочку, собираясь с мыслями, а мы просто перестали дышать. – От нас больше ничего не зависит, вся надежда на его желание жить. Пока он в реанимации, в тяжелом, но стабильном состоянии. Если сейчас он справиться, то все будет хорошо. 

 В том, что желание жить у Гены было огромным, мы с Софьей Александровной не сомневались. Он был жив. Он будет жить! Это самое главное!

 Именно с этой мыслью я оставила Софью Александровну обсуждать детали лечения с врачом, а сама вышла в коридор, где меня ждал Лерой. Одолжив у него телефон, я набрала номер Реми. 

– Ксю, ты решила каждый день менять номер телефона? – Реми, мой милый Реми, если бы ты только знал, что приключилось со мной за эти дни! 

– Реми, я сегодня полечу с тобой, если твое предложение все еще в силе. – В трубке повисла тишина, а Лерой рядом со мной изрядно напрягся. 

– Ксю, что случилось? –  Веселый и непринужденный голос друга моментально стал серьезным. 

– Я тебе все расскажу при встрече. Ну, так как? Можно мне с тобой? 

– Можно. Конечно, можно.