Если сакура станет снегом

Глава 15.

Солнце пробивалось сквозь лёгкие занавеси, рисуя на полу причудливые узоры.

Я стояла у окна, наблюдая, как слуги суетятся во дворе, а Юйчэнь сидел за низким столиком, просматривая свитки.

— Ты сегодня молчаливее обычного, — заметила я, оборачиваясь.

Он поднял взгляд, слегка нахмурившись:

— Есть новости из столицы. Бунт подавлен, но… не всё так просто.

Я подошла ближе:

— Что именно?

— Среди мятежников были люди, связанные с родом Вэй. — Он свернул свиток, взгляд стал жёстче. — Это не просто беспорядки. Это знак..

Я почувствовала, как внутри сжался холодный узел:

— Вэй Линь…

— Да. Его семья не останется в стороне. — Юйчэнь встал, подошёл к окну рядом со мной. — Я должен уехать на несколько дней.

Я замерла:

— Уехать? Куда?

— На границу. Там тоже неспокойно. Император требует присутствия надёжных людей. — Он посмотрел мне в глаза. — Я не хочу оставлять тебя одну, но это приказ.

В груди вспыхнула тревога, но я сдержалась:

— Ты боишься за меня?

Он помолчал, потом тихо ответил:

— Боюсь. Но не только за тебя. За нас.

Это «нас» прозвучало непривычно тепло. Я коснулась его руки:

— Я буду в порядке. Но обещай вернуться.

Юйчэнь сжал мои пальцы:

— Обещаю.

Весь день дом гудел, как растревоженный улей. Слуги собирали вещи, стража приходили за указаниями, а я… я пыталась не думать о том, что будет дальше.

В своей комнате я перекладывала бумаги, когда в дверь постучали. На пороге стояла Хаинь, бледная, с дрожащими руками.

— Юймэй… — она вошла, закрыв за собой дверь. — Ли Чжэн прислал письмо.

Я взяла свиток. Внутри — всего несколько строк:

«Я знаю, что твой брат уезжает. Это наш шанс. Встретимся сегодня в саду, под луной».

— Что мне делать? — прошептала Хаинь.

Я сложила письмо:

— Не иди. Это слишком опасно.

— Но он… — её голос дрогнул. — Я люблю его.

Я вздохнула:

— Любовь не должна становиться ловушкой. Подожди. Всё уладится.

Хаинь опустила голову, но я видела — она не согласна.

Перед закатом я встретила Линьфэна в коридоре. Он выглядел озабоченным.

— Слышал, брат уезжает, — сказал он без предисловий. — Я останусь здесь. Присмотрю за вами.

— Спасибо, — я улыбнулась. — Но не стоит слишком усердствовать. Мы справимся.

Он усмехнулся:

— Ты всегда была упрямой. Но сейчас лучше принять помощь.

— Почему ты так заботишься? — спросила я прямо.

Линьфэн посмотрел вдаль, на темнеющий сад:

— Потому что семья — это не только долг. Это ещё и люди, которых ты не хочешь потерять.

Ночь опустилась на поместье тихо и неотвратимо, словно шёлковый покров, укрывающий всё вокруг таинственной полутьмой.

Воздух был напоён ароматом ночных цветов — сладковатым, густым, обволакивающим. В небе, чистом и бескрайнем, рассыпались звёзды — холодные, яркие, равнодушные к человеческим тревогам.

Юйчэнь пришёл ко мне незадолго до отъезда. Мы стояли на террасе, и между нами висело невысказанное — тяжёлое, острое, как натянутая струна.

Он не говорил ни слова, лишь смотрел на меня, и в его глазах я видела борьбу: сдержанность воина и что‑то ещё — тёплое, живое, почти испуганное.

Я сделала шаг ближе. Он не отстранился, но и не потянулся навстречу — замер, будто боялся нарушить хрупкое равновесие.

— Ты вернёшься, — прошептала я, сама не зная, убеждаю ли его или себя.

Он медленно поднял руку, коснулся моей щеки. Прикосновение было осторожным, почти робким — не так, как раньше.

Не как генерал, отдающий приказ, а как человек, который боится потерять то единственное, что стало для него дороже долга.

Его пальцы скользнули по моей скуле, задержались на подбородке, мягко приподняли моё лицо.

Я вдохнула — и этот вдох смешался с его дыханием, тёплым, чуть прерывистым.

— Я вернусь, — произнёс он тихо, почти беззвучно. — Но если со мной что‑то случится…

— Не смей, — я прижала палец к его губам. — Не говори этого.

Он закрыл глаза, задержал дыхание, а потом наклонился, поцеловав меня..

Первый поцелуй был лёгким, как дуновение ветра. Губы едва соприкоснулись — будто он проверял, позволю ли я, готова ли я принять его не как генерала, не как мужа по долгу, а как мужчину, который любит.

Я ответила — сначала нерешительно, потом всё смелее. Мои руки сами нашли его плечи, сжали ткань халата, будто пытаясь удержать, прижать ближе, убедиться, что он здесь, со мной, ещё не ушёл.

Его губы стали настойчивее. Он обнял меня, притянул к себе — крепко, до лёгкого хруста костей, до сбившегося дыхания.

Я почувствовала, как его пальцы впиваются в мою спину, как его грудь прижимается к моей, как его сердце бьётся — быстро, неровно, совсем не так, как должно биться у воина.

Я приоткрыла губы, впуская его, и поцелуй стал глубже, жарче. Его язык коснулся моего — осторожно, но с нарастающей страстью.

Я ответила тем же, провела кончиком языка по его нижней губе, и он глухо застонал, сжимая меня ещё сильнее.

Время остановилось.

Мир сузился до тепла его тела, до вкуса его губ, до запаха кожи, смешанного с ароматом ночного сада. Я забыла обо всём — о бунта́х, о принцах, о дворцовых интригах.

Сейчас был только он. Только мы.

Наконец он оторвался от меня — тяжело дыша, с потемневшими глазами, с румянцем на скулах, которого я никогда раньше не видела.

Его пальцы дрожали, когда он провёл ими по моим волосам, по щеке, по шее.

— Если бы я мог остаться… — прошептал он.

— Ты остаёшься, — я приложила его ладонь к своей груди, туда, где билось сердце. — Здесь. Всегда.

Он прижался губами к моей ладони, задержался так на мгновение, а потом резко отстранился. Развернулся, шагнул в сторону — и исчез во тьме, оставив после себя только запах ночного сада и тепло, которое ещё долго не отпускало меня.

***