Если сакура станет снегом

Глава 25.

На пути нам встретился маленькие домик , похожий на хижину.

Хижина была ветхой, с прогнившими досками и покосившейся крышей, но внутри — сухо и относительно тепло. Юйчэнь сразу принялся за дело: собрал сухие ветки, разжёг огонь в старом очаге. Пламя взметнулось, озарив стены дрожащим светом.

Я сняла дорожный плащ, достала из сумки припасы: сушёное мясо, хлеб, травы для чая.

— Ты умеешь готовить? — спросил он, наблюдая, как я раскладываю продукты на грубо сколоченном столе.

— Не идеально, — улыбнулась я. — Но голодными не останемся.

Он присел у огня, не сводя с меня взгляда. Я чувствовала его глаза на себе — тёплые, внимательные, будто он впервые видел меня по‑настоящему.

Я нарезала мясо, добавила травы, поставила котелок над огнём. Аромат наполнил хижину, смешавшись с запахом дыма и старого дерева.

Юйчэнь молчал, но его взгляд следовал за каждым моим движением: как я помешивала варево, как смахнула пот со лба, как поправила выбившуюся прядь волос.

— Что? — спросила я, поймав его взгляд.

— Ты… другая, — тихо сказал он. — Здесь. Без дворцовых масок.

Я рассмеялась:

— Просто я дома. Хоть и временно.

Он улыбнулся в ответ, но в глазах — тень боли.

Мы ели молча, слушая, как трещат дрова в очаге. Тепло проникало в кости, усталость отступала.

— Вкусно, — сказал он наконец. — Не думал, что так можно.

— Как?

— Просто. Без церемоний. Без страха.

Я посмотрела на него — на его лицо, освещённое пламенем, на шрамы, которые ещё не зажили.

— Пора обработать твои раны, — сказала я, вставая.

Он снял рубашку. Спина — в ссадинах, кровоподтёках, свежих рубцах от плётки. Я сглотнула, сдерживая дрожь.

Достала чистую ткань, травяной отвар, который приготовила заранее.

— Будет больно, — предупредила я.

— Я привык, — ответил он, не оборачиваясь.

Я начала осторожно протирать раны. Он вздрогнул, но не издал ни звука.

— Прости, — прошептала я, касаясь кожи кончиками пальцев.

— Это не твоя вина, — его голос звучал глухо. — Ты спасаешь меня. Снова.

Мои пальцы скользили по его спине — лёгкие, почти невесомые. Каждое прикосновение — как признание. Как обещание.

— Почему ты молчишь? — спросил он вдруг.

— Боюсь, что если заговорю, — слёзы потекут, — призналась я.

Он повернулся ко мне. Глаза — тёмные, глубокие.

— Не бойся. Здесь можно всё.

Я села напротив, держа в руках ткань, пропитанную отваром.

— Юйчэнь, — начала я, подбирая слова. — Что дальше?

— Дальше? — он усмехнулся. — Дальше — жить. Где‑то, но вместе.

— А если нас найдут?

— Тогда будем драться. Или бежать. Но не сдадимся.

— Ты уверен? — я посмотрела ему в глаза. — Ты готов отказаться от всего? От титула, от положения, от прошлого?

— Готов, — ответил он твёрдо. — Потому что прошлое — это цепи. А ты — свобода.

Я опустила голову, пряча улыбку.

— Глупо звучит, да? — спросил он.

— Нет, — я подняла взгляд. — Это самое настоящее, что я слышала.

Он протянул руку, коснулся моей щеки. Пальцы — тёплые, чуть шершавые.

— Можно? — прошептал он.

Я не ответила. Просто наклонилась ближе.

Его губы встретились с моими — сначала осторожно, почти робко, потом — сильнее, жаднее. Я ответила, обнимая его за шею, чувствуя, как его руки сжимают мою талию.

Огонь в очаге трещал, будто аплодировал нам.

Поцелуй становился глубже, горячее. Я отстранилась лишь на миг, чтобы посмотреть ему в глаза, а потом снова прильнула к нему.

Он медленно снял с меня платье. Его пальцы дрожали, но движения были уверенными. Я закрыла глаза, позволяя себе раствориться в ощущениях: тепло его рук, запах дыма и трав, шёпот его голоса.

— Ты прекрасна, — прошептал он, касаясь губами моего плеча.

Я провела пальцами по его груди, ощущая биение его сердца. Оно стучало так же бешено, как моё.

Мы опустились на грубое одеяло, расстеленное у огня. Пламя отбрасывало тени на стены, превращая нашу близость в танец света и тьмы.

Каждый поцелуй, каждое прикосновение — как клятва. Как обещание, которое нельзя нарушить.

Он смотрел на меня, будто хотел запомнить каждую черту, каждый вздох.

— Теперь ты моя, — сказал он тихо.

— Навсегда, — ответила я.

И в этот момент мир перестал существовать. Остались только мы — два беглеца, два сердца, две судьбы, слившиеся в одну.