Если ты меня не любишь, то я тоже нет

Пролог

Все события, герои, названия организаций, заведений и иных объектов являются вымышленными. Любое совпадение с реально существующими людьми или местами — случайность.

В тексте присутствуют откровенные сцены, эмоциональные моменты и нецензурная брань.

Автор подчеркивает, что произведение является художественным вымыслом.

Телефон вибрирует на журнальном столике, и его холодный экран загорается незнакомым номером. Вибрация пронзает тишину квартиры, заставляя вздрогнуть. Лампа в прихожей отбрасывает мягкую желтую тень на стены, создавая иллюзию уюта, которого на самом деле нет. Мои пальцы немеют, когда я тянусь к телефону, а в висках начинает пульсировать тревога. Сначала не придаю этому значения — мало ли спам, но что-то внутри, какое-то шестое чувство заставляет открыть сообщение. И тогда я вижу фотографию, от которой все внутри моментально рушится, словно карточный домик. Воздух становится вязким, трудно дышать. Костя… Снова. С очередной девушкой, которая смотрит на него влюбленно, с тем же восторгом и наивной верой, как когда-то смотрела я.

Ноги подкашиваются, и я хватаюсь за край стола, чтобы устоять. В горле образуется ком, который невозможно проглотить. Чтобы хоть как-то успокоить дрожащие руки и унять бешеный стук сердца, я на автопилоте подхожу к барной стойке. Хрустальный бокал холодит пальцы, когда я наливаю полусухое красное вино — руки дрожат так сильно, что несколько капель падает на белую столешницу, расплываясь уродливыми пятнами. Легкий терпкий аромат винограда и специй ударяет в ноздри, смешиваясь с горечью предательства. Я делаю глоток — тепло расплывается по груди, но не приносит облегчения, лишь на мгновение притупляет острую боль.

Сжимая телефон так крепко, что костяшки белеют, я иду проверить малышку в колыбельке. Каждый шаг дается с трудом, будто иду по зыбучему песку. Моя маленькая Алиса безмятежно спит в своем розовом коконе, ее пухлые губки чуть приоткрыты, а грудка мерно поднимается и опускается. В воздухе стоит нежный запах детского крема, свежевыстиранного белья и той особенной сладости, что исходит только от младенцев. Я осторожно касаюсь ее бархатной щечки кончиками пальцев, убеждаясь, что с ней все в порядке. Она такая теплая, такая настоящая… Похоже, единственное светлое, что осталось от нашей с Костей любви. Слезы подступают к глазам, но я сдерживаю их — нельзя плакать сейчас.

Надо расставить все точки.

Снова открываю сообщение, хотя внутренний голос кричит не делать этого. Фото ясно показывает все то, что Костя так старательно скрывал в последнее время — поцелуи, объятия, счастливые улыбки. Они в том самом ресторане, куда он водил меня на первое свидание. В груди боль и обида сплетаются в один горячий комок, который, кажется, прожигает меня насквозь. Я провожу взглядом по гладкой поверхности винного бокала.

Подхожу к окну на ватных ногах. Холодное стекло обжигает лоб, когда я прислоняюсь к нему. Вот он, подъезжает на своей машине, спокойно паркуется под нашими окнами. Выходит, поправляет воротник рубашки — такой уверенный, такой довольный собой. Идет размеренным шагом, будто ничего не случилось. Будто и не было предательства, будто он не разрывал мое сердце на части в третий раз.

Я почти физически ощущаю его приближение — кожа покрывается мурашками, а дыхание становится быстрее. Слышу его шаги по лестнице — тяжелые, уверенные. Щелчок замка звучит как выстрел в тишине. Скрип двери режет слух — и сердце колотится в бешеном ритме, грозя выпрыгнуть из груди. Ладони становятся влажными, а во рту пересыхает.

— Привет, — Костя сразу идет ко мне, его руки тянутся для объятий, и я чувствую знакомый запах его парфюма — древесный, с нотками табака. Тот самый, который когда-то сводил меня с ума.

Я резко отворачиваюсь, мышцы напрягаются, как струна, и молча показываю экран телефона. Моя рука дрожит, но я удерживаю телефон на уровне его глаз. Он вздрагивает, его зрачки расширяются. На лице мелькает паника — сначала непонимание, потом осознание, и наконец — страх. Адамово яблоко нервно дергается, когда он сглатывает.

— Просто уходи… Я устала. — Мой голос звучит глухо, отстраненно, будто не мой. Усталость накатывает волной.

— Кир… Я оступился. Люди могут ошибаться и… — его голос дрожит, в нем слышна мольба.

— Могут, — я киваю и поворачиваюсь, собрав все силы, смотрю ему прямо в глаза. Эти голубые глаза, в которых я когда-то видела целый мир. Голос чуть дрожит, в горле першит, но я держусь, сжимая кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. Внутри все поджимается и тлеет. С одной стороны, я безумно люблю его — эта любовь все еще живет во мне, пульсирует в каждой клеточке. Но с другой… душа горит невыносимой болью от очередного предательства, от осознания, что я снова оказалась дурой. — Но в третий раз это не "оступился". Это осознанный выбор.

— Прости меня в последний раз… — он делает шаг ко мне, и я чувствую тепло его тела.

— Нет. — Слово вылетает резко. — Если ты меня не любишь… То и я не люблю… — ложь жжет язык, но я заставляю себя произнести эти слова.

Он хватает мою руку, его пальцы мигом обжигают кожу. Сжимает с отчаянием утопающего, умоляюще смотрит в глаза. Боже, а ведь за эти голубые глаза я его и полюбила когда-то… В них столько боли сейчас, столько страха потерять… Но где была эта боль, когда он целовал другую?

Господи… Дай мне сил.

— Дай мне последний шанс, Кир. Ради нас… Ради дочки… — его голос срывается, и я вижу, как в уголках его глаз блестят слезы.

— Нет «нас», Костя. — Я выдергиваю руку из его хватки, кожа горит от его прикосновения. Делаю глубокий вдох, чувствуя, как холод растекается по венам, замораживая все чувства. — Но я готова наступить на свою гордость, проглотить всю эту боль, чтобы Алиса росла с отцом. Ты будешь видеть ее. Но не меня. Между нами теперь только она.