Если увидишь скелеты в моем шкафу, обещай не бежать

Движение

Дистанция между нами - всего несколько шагов, но в бушующем снегу она кажется пропастью. И все же я не шевелюсь, не спешу к нему. Понимаю, что сейчас любое мое движение может разрушить то самообладание, что у него еще осталось.

Вместо этого я стою, позволяя метели заносить мои ноги сугробом. Холод поднимается до колен, ветер яростно рвется сбить с ног, но я лишь дышу глубже, пытаясь найти в мерном ритме дыхания хоть какую-то опору.

Мои мысли путаются, спотыкаются о чужую боль - сочувствие мешает собраться... И я сдаюсь, перестаю искать слова. Просто стою и молюсь, чтобы он ощутил через нашу связь самое главное - меня не пугает ни его вид, ни тяжесть его прошлого.

Когда ветер на миг стихает, я наклоняюсь вперед, набираю в легкие воздуха и кричу что есть сил:

- Ты слышишь их? Ветеранов за кружкой? Пошли они к Хель!

Голос ломается от крика, и все же пробивается сквозь вой стихии. Локи вздрагивает. Но на меня не смотрит. Вместо этого снег вокруг него превращается в пепел. Это случается мгновенно - будто сама метель сорвала со сна последнюю иллюзию. Зола облепляет одежду, волосы, лицо, оставляя грязные пятна.

Запах гари кажется до боли настоящим, но сам пепел неестественно холодный. Я делаю шаг вперед - нога проваливается в пепельный сугроб. Мелкие частицы вздымаются вокруг меня черным облаком. Но я упрямо шагаю вновь и продолжаю говорить, стараясь, чтобы голос звучал тверже:

- А родители… они нарушили свои же обещания, когда назвали тебя асом. Не приняли, а просто спрятали.

Ларец в его руках трещит, будто готовый лопнуть. Из щелей вырывается не свет и не магия - вырывается дрожь и удушье, ощущение кома в горле, который встает от подавленных слез. Чувства впитываются в ветер - возможным только во сне образом. Буран отвечает на этот выплеск яростно - сгущается, становится плотным. Он ослепляет - колючая завеса кружит между нами, заставляя склоняться.

- Ты не проклятие!

Я делаю еще шаг, позволяя ветру рвать мои волосы.

- Ты - их ошибка! Тяжелая ошибка!

Расстояние между нами сокращается. Я почти у цели.

- Но ошибки…

Я уже могу положить ладонь на его обожженную холодом руку.

- Иногда становятся чем-то большим.

Слова кажутся мне неуклюжими, недостаточными - Локи заслуживает лучшего, чем эти жалкие попытки утешения. Но все же… он позволяет мне огладить свои пальцы. И наконец-то поднимает ко мне взгляд.

- Я знаю это по себе, - говорю я, глядя ему прямо в глаза. - Целестиалы создали меня инструментом - и ошиблись. Я научилась выбирать. И с тех пор каждый просчет, каждая неудача были не провалом, а уроком, и… - я на мгновение замолкаю, силясь выразить. - И еще становилась все четче граница. Между тем, что мне навязали, и тем, что я выбрала сама.

Локи молчит, но в его лице происходит медленная перемена. Сначала - лишь легкое движение век, почти невидимое изменение в уголках губ. Мои слова словно вынуждены просачиваться сквозь толщу льда, наросшего на душе, но все же мне удается привлечь его внимание. Осторожное, изучающее. Будто он впервые видит того, кто говорит с ним начистоту.

Кричать уже не нужно - мы рядом. Его глаза… они мерцают, словно угли, которым ветер не дает погаснуть.

- Зачем ты здесь? - спрашивает он хрипло, устало. - Ты же видишь, что я…

- Вижу, - мягко перебиваю я, не давая ему закончить мысль, не позволяя снова уйти в самообвинения. - Отлично вижу, как ты держишь Ларец. Не ради его силы. А потому что он - доказательство. Ты хранишь его, потому что он - единственное, что сказало тебе правду.

Взгляд Локи перебегает с меня на Ларец. Затем обратно. Словно он не может выбрать, которой из этих двух правд верить. Одна - холодная, безобразная, но такая знакомая и ставшая оправданием для всех его падений. Другая - новая, пугающая своей простотой: он больше не один перед своим отражением.

Его руки понемногу расслабляются на артефакте. И вдруг - неожиданно - пальцы перехватывают мои. Сжимают осторожно, почти робко. Будто проверяют, не отпряну ли я, не испугаюсь ли его прикосновения. Не побледнею ли от ужаса, а может, тоже сейчас посинею? Мимолетный страх, по-детски суеверный.

Я рассматриваю его руки в ответ: заострившиеся косточки запястий, аккуратные черные ногти. Синева его кожи вблизи кажется глубже.

Она - не просто покров или грим, это живая плоть. Рисунок вен, похожий на морозные узоры, переходы синих оттенков - все это завораживает. Не краска на теле, а тело, пронизанное своей историей - каждая черта рассказывает о мире, которого я никогда не видела.

- Ты не должна… - вдруг начинает он, но я не даю ему закончить. Не слушаю. Не желаю слышать ничего, что может последовать за таким вступлением.

Вместо слов я затопляю нашу связь немым потоком чувств: тепло, что разливается в груди, когда он рядом, желание снова прижаться к тому месту на его груди, где слышен стук сердца. Чуткого, отзывчивого - так не вяжущегося с мифом о ледяном чудовище.

- Ты спас мне жизнь, - мой голос ломается на этой откровенности, но я не останавливаюсь. - Тем, что просто… был рядом. Так я и поняла, что ты для меня...

Слова обрываются, тонут в волне смущения. И будто в ответ на это смущение - все вокруг замирает. Рев бури стихает, словно его выключили. Хлопья пепла замедляются в воздухе. Тишина настает абсолютная - как если бы само сновидение затаило дыхание, прислушиваясь к тому, что я не высказала.

Пепел тихо осыпается, превращаясь в обычный снег. Вдали проступают очертания горизонта. В глазах Локи за красным свечением что-то меняется. Именно в этот момент тишины Ларец, почти забытый нами, выскальзывает из его рук и ударяется о землю.

С хрустальным звоном крышка раскалывается в мелкое крошево. Вместо осколков в стороны брызгает ослепительный свет, заслоняющий мир белизной. И в этой вспышке возникает мираж - вокруг не ледяная пустошь, а золотистый сумрак асгардского зала.

Маленький Локи стоит у окна, прижавшись лбом к стеклу. Снаружи - метель, внутри - уютное тепло очага и смутный, необъяснимый холод в сердце. Рядом - Тор, торжественно протягивающий ему деревянный меч. «Пойдем играть! Ты будешь героем, а я - чудовищем!»