Если увидишь скелеты в моем шкафу, обещай не бежать

Настоящие. Без масок

Он начинает медленно, почти неохотно. Отклоняется от меня, ступает на пол. Его тело обнажается не в порыве сорванной одежды, а в тщательно отмеренных шагах. Он будто разбирает крепость: каждый ремень с брони, каждая золотая пряжка - не украшение, а запор, скрепляющий образ.

Они падают на ковер с тихим звоном. А под броней - слои одежды. Расшитый как знамя камзол. Под ним - скользкий шелк, шелестящий по коже, когда он стягивает его через голову. И наконец - простой, грубоватый холст, местами прилипший к телу.

Кожа принца. Кожа трикстера. Кожа жертвы.

Каждый сброшенный слой - как прощание с ролью. Он тянет время, и сам это чувствует. Выкупает каждую секунду своей медлительностью - чтобы собрать волю. Чтобы привыкнуть к мысли, что его по-настоящему увидят.

Связь отзывается глухим напряжением - не страхом, а чем-то ближе к упованию: «Если она отведет взгляд сейчас, будет легче. Если нет - пути назад уже не будет».

Я не отвожу взгляда.

Он замирает на полушаге - не закрываясь, но и не выпрямляясь полностью. Распахивает грудь. По коже тянется сеть бледных шрамов. Следы клинков, не долетевших до сердца. Карта его битв, каждая линия - место, где его хотели убить, но не смогли.

Потом он открывает живот, плоский и напряженный, который подбирает под моим взглядом, будто стыдится своей уязвимости.

И наконец - освобождает бедра, иссеченные тонкими, почти изящными линиями. Мне бы хотелось назвать их красивыми… но я помню о пытках.

Рука тянется к нему сама - из щемящей нежности и странного восхищения. Моя кожа гладкая, пустая. Регенерация стирает все: не только боль и память о ней, но и свидетельства, что у меня была жизнь.

Пальцы скользят вдоль самой долгой линии. У меня нет такой истории. А у него - каждый шрам кричит. Я понимаю, почему он не сведет их.

Его плоть не израненная, она подлинная. Это то, чего у меня нет.

Я позволяю пальцам жадно блуждать вдоль его ребер. Чувствую, как напрягаются мышцы - его грудь вздымается. Он затаивает дыхание, будто мое прикосновение немного пугает его.

- Смотри, - его голос хриплый, почти ломкий. Но таящий вызов. Он перехватывает мои пальцы и прикладывает к шраму над диафрагмой - старому, звездообразному: - Это от брата. Он… ошибся мишенью.

Я не спрашиваю, как Тор мог ошибиться. Вместо этого наклоняюсь и целую поврежденную кожу - касаюсь губами легко, нежно, как чего-то хрупкого.

Его тело вздрагивает - от неожиданности. Оттого, что прикосновение к давней боли не охладило, а разожгло что-то внутри. Он вцепляется в мой затылок и резко притягивает ближе. В этом жесте нет просьбы, только потребность.

Сознание на миг теряет опору. Через связь меня накрывает безотчетность его порыва - и мое собственное желание ответить. Я целую шрам уже не нежно, а жадно, чувственно. Язык скользит по неровной коже, та податливая, шелковистая…

Из его горла вырывается сдавленный, хриплый звук - полустон, полувздох. Связь гудит этим звуком, наполняясь немой благодарностью. А еще стыдом и таким глубоким облегчением, что нас обоих пьянит от него.

Когда последняя деталь одежды падает на пол, становится тихо. Локи закусывает губу - редкий жест смущения. Румянец на его щеках кажется чужим, как снег в тропиках. Но я не смеюсь, не тороплю его. Даю этой новой наготе - его и моей - стать привычной.

- Красивый, - шепчу я, и это не лесть.

Ладони скользят по его телу, повторяя изгибы мышц, исследуя напряженный рельеф. Ласкают мягкость старых ран, которую он так тщательно скрывал под одеждой.

- Не сравнивай нас, - он читает очередную мысль о пустоте моей кожи. - Ты - не страница летописи. Ты - огонь.

И пресекает возражения укусом в шею - легким, но с отзвуком звериной жадности. У меня подгибаются колени.

Локи тут же поддерживает меня, не давая отстраниться, и следующий шаг оказывается к постели. Он усаживает меня, почти сразу укладывает - не резко, но и не давая времени передумать.

Его губы еще хранят пыл громких слов, когда он целует мою шею, а руками скользит по бокам. Касания становятся осторожными, словно он проверяет, не перешел ли границу. Но в поволоке взгляда уже нет сомнений, только азарт, сдерживаемый тонким поводком контроля.

Сначала его ладонь ложится на мой живот - твердая, неподвижная точка в мире, который вот-вот начнет кружиться. Я здесь, - говорит этот жест. Я о тебе позабочусь. А другой - он уже подцепляет мое бедро. Приподнимает, открывая доступ.

- Смотри на меня, - его слова - приказ и просьба в одном выдохе.

Он смещается, одним скользящим движением - занимает свое место между моих ног. И сознание, будто сужая диафрагму объектива, отсекает все лишнее. Остается тепло тела, вибрация дыхания у щеки. Напряжение бедер, когда мои ноги обвивают их, притягивая ближе - и его тихий, сдавленный стон в ответ.

Рука на животе начинает двигаться, уверенно ведет вниз. Большой палец проводит линию от пупка, и я вздрагиваю - вслед за этим по коже разливается магия. Она обвивает мои ноги холодом, стремительно, словно горный ручей.

Контраст между жаром его тела и этой прохладой рождает возбуждение - резкое, почти болезненное. Я теряю способность решать, чего хочу больше: вырваться или прижаться теснее, стереть грань между холодом и теплом.

Наши взгляды встречаются. В его глазах я вижу отражение того, что захлестывает меня: тихое, безудержное торжество, почти эйфория.

- Локи… - мои губы сами растягиваются в улыбке, но он накрывает их своими, будто хочет удержать эти чувства внутри нас.

Его поцелуи - чистый обман. Они начинаются нежно, почти невинно, усыпляют бдительность. Лишь для того, чтобы вспыхнуть жадностью, смести напором, от которого перехватит дыхание. И даже в этой жадности - есть свой расчет.

Он узнает, как звучит мой стон, когда его губы находят ямку ключицы. Как дрожат веки, когда его пальцы скользят по ребрам вверх, к груди. Каждое прикосновение будто становится исследованием. Взгляд держит на прицеле, затягивает в себя, лишая чувства стыда и счета времени.