Эта мама нам подходит

Глава 3. Олег

Новый год, мать его.

Трасса почти пустая, только редкие фары навстречу. Щётки скребут по лобовому, снег тут же липнет обратно. Я давлю на газ больше, чем положено, и краем глаза всё равно слежу за спидометром. На стройке с безопасностью не шутят. На дороге тоже.

А в жизни шестнадцатилетних дебилов, которым приспичило запускать фейерверки с высоты двенадцатого этажа, безопасности, очевидно, нет.

— Прижмись. Разъедемся, — проворчал я, обгоняя медленно ползущую легковушку.

Стоило мне выключить телефон, хотя бы на час… Хотя бы на один чёртов час. Побыть нормальным человеком. И вот результат. Сторож срывающимся голосом орёт в трубку: «Олег Тимофеевич, у нас тут… мальчишка упал… полиция… скорая…»

Я до сих пор не знаю, жив пацан или нет.

В горле пересохло. Пальцы сжимают руль так, что костяшки белеют. В голове только одно: “Никого не должно было быть на объекте”. Выходной. Новый год. Охрана. Забор. Камеры.

Но подросткам на всё это плевать.

Когда подъезжаю к стройке, мигалки видно ещё с перекрёстка. Красно-синие вспышки отражаются в снегу, в стёклах соседних домов. Машина скорой помощи стоит почти у самого входа, полицейская «буханка» у сторожевого вагончика.

Я прижимаюсь к обочине, глушу двигатель и пару секунд просто сижу, сжимая руль. Вдох. Выдох. Сосредоточься.

Вываливаюсь из машины в сугроб, захлопываю дверь, запах бензина, мороз в лицо.

— Горин! — окликает меня кто-то.

Кивок. Иду, не разбирая лиц. Снег скрипит под ботинками. Боковым зрением замечаю носилки, их как раз загружают в скорую. Маленькое тело под одеялом, лицо бледное, глаза закрыты, маска на лице.

Живой. Уже что-то.

В груди чуть отпускает. Совсем чуть-чуть.

Сторож стоит рядом с полицейскими, шапка в руках, седые волосы мокрые от снега и пота. Вид у него такой, будто он сам только что сорвался с высоты

— Олег Тимофеевич… — голос дрожит. — Я… я минут на пять отлучился, честное слово, в туалет. А они уже… уже там были…

— Потом, Петр Петрович, — отрезаю я. — Сначала факты.

Полицейский в тёплой куртке и меховой шапке смотрит на меня прищуром.

— Вы кто?

— Горин. Руководитель объекта.

Он кивает, протягивает руку.

— Старший лейтенант Куликов. Пройдёмте, Горин. Нам нужно посмотреть ваши камеры.

Охватывает знакомое ощущение: внутри всё стягивается, но снаружи я спокойный, холодный, собранный. Камень. Как меня одна идиотка в своё время обозвала. Смешно, но иногда это даже к месту.

Мы заходим в вагончик. Внутри тепло, пахнет старым деревом и крепким чаем. Монитор, системник, пачка печенья на столе. Петрович шарит по столу, включает экран. Пальцы трясутся.

— Где-то около восьми, — подсказывает ему Куликов. — По времени вызова.

Камера над входом оживает. Чёрно-белая картинка. Пустой двор, ворота, снег.

Перемотка. Быстрые, рваные движения на экране.

Появляется сначала один парень. Шапка, пуховик, рюкзак. Ограничительная лента его вообще не интересует, перелезает через забор так, будто делает это каждый день. Потом ещё один. Девчонка, худенькая, в длинном пуховике. Ещё двое. Смех, толчки, жесты.

— Умники нашлись, — бурчит Петрович. — Я только фонарём туда-сюда — никого. А они, сволочи мелкие, с торца пролезли.

Я ничего не говорю. Глазами фиксирую детали: как легко они обходят заграждения, как уверенно идут по площадке. Охранка у нас нормальная. Забор высокий. Замки. Предупреждающие таблички. Всё по правилам.

Но никакая табличка не остановит шесть идиотов с телефонами и шампанским.

Следующий кадр — уже камера на третьем этаже. Драные бетонные стены, арматура, ночные огни города далеко. Подростки смеются, кто-то машет бутылкой. Один ставит на бетон коробку, явно фейерверки. Другой лезет ближе к краю, вытаскивает телефон, поворачивается к друзьям спиной.

— Селфи, — сухо констатирует Куликов.

У меня челюсть сжимается.

На видео всё происходит быстро и медленно одновременно. Пацан шатается, делает шаг назад. Ещё один. Кто-то кричит, машет руками. Пятка срывается с края. Его корпус заваливается назад. Момент, тишина на экране. И он исчезает из кадра.

Петрович крестится.

Куликов морщится, но взгляд спокойный — явно видит подобное не первый раз.

У меня же внутри всё ухает.

Я молчу. Если сейчас рот открою, неизвестно, что оттуда вылетит.

— Скорая вовремя приехала, — говорит Куликов. — Парень жив. Состояние тяжёлое, но стабильное. Вы, как ответственное лицо, будете нам нужны завтра для протокола.

— Понятно, — выдавливаю. — Охрана, ограждения, инструкции — всё в порядке. Объект закрыт. На территории посторонних быть не должно.

Он смотрит на меня пристально.

— И всё равно они там были.

— И всё равно, — киваю. — Потому что у каждого дебила есть ноги и нет мозгов.

Мы ещё несколько минут говорим о формальностях: кто, когда, какие подписаны бумаги, где страховка. Я отвечаю автоматически. Голова работает, как отлаженный механизм, пятнадцать лет на стройке не проходят даром.

Но где-то на заднем плане навязчиво крутятся мысли о дочке. Вместе с лицом той девчонки в шубке вспыхивает тревога. Няня...

Когда на объекте становится тихо и Петрович перестает выкуривать сигарету за сигаретой, повторяя, что теперь он точно сядет, сознание начинает отмечать все больше и больше странностей в блондинке, которую я оставил дома наедине с дочерью. Вечернее платье точно не подходило для работы с ребенком. Еще эти туфли на шпильке зимой.

— На сегодня вы свободны, Горин, — говорит Куликов. — Записи камер сохраните.

— Можете не сомневаться, — отвечаю я.

Он пожимает плечами. У каждого своя работа.

Когда выхожу обратно на мороз, мигалки скорой исчезают в снегопаде. Остаётся только наша недостроенная махина.

Хочется домой.

Достаю из кармана телефон. Если поспешу, то успею встретить Новый год с дочерью. Пролистываю несколько сообщений со стандартными поздравлениями, пока взгляд не цепляется за определенное: “Олег Тимофеевич, не смогли дозвониться. Приносим свои извинения, но сегодня агентство не может предоставить вам няню. Счастливого Нового года!” и смайлик с двумя фужерами.