Эта мама нам подходит

Глава 4. Рита

Если бы кто-нибудь час назад сказал мне, что я встречу Новый год с двумя чужими детьми, я бы рассмеялась и покрутила пальцем у виска.

Малыш начинает ёрзать в люльке. Лицо краснеет, рот складывается трубочкой, а потом широко открывается, и через секунду помещение наполняет звук, который я бы официально признала сиреной.

— Он опять плачет, — стону я, хватаясь за голову. — Почему он всегда плачет?

— Потому что младенцы не умеют говорить, — пожимает плечами Соня.

Слишком мудрая девочка для своих лет. Слишком.

Даня орёт ещё громче.

— Может… — протягиваю я, пытаясь перекричать этого маленького чертенка. — Он хочет есть?

— Нет, — уверенно отвечает Соня, — если бы он хотел есть, он бы кричал по-другому.

Я промаргиваюсь, раскачивая люльку. Взять малыша на руки — для меня подвиг. Он ведь такой крохотный и изворотливый. Да пока я с него снимала комбинезон, думала, умру от стресса.

— По какому другому?

— Ну, вот так: «Уа-уа-уааа!» — пытаясь изобразить, Соня разводит руки в стороны и почти подпрыгивает.

— Слушай, — вздыхаю, — он одинаково кричит. У меня уже в ушах пульсирует.

Соня думает пару секунд, глядя на Даню, затем авторитетно говорит:

— Он, наверное, обкакался.

— Что?..

— Он всегда так плачет, — объясняет она внятно. — И личико у него такое. И глаза вот такие. И запах потом идёт. Очень сильный.

— П-п-прекрасно, — заикаюсь я. — И что… нам теперь делать?

— Надо понюхать, — уверенно заявляет Соня. — Или посмотреть. Проверить, — вскидывает указательный пальчик вверх.

— Нет!

— Рита, — Соня смотрит на меня, как на безнадёжную ученицу, — без этого никак. Надо понять, какает он или нет.

— Я не буду нюхать ребёнка! — шиплю я. — Я считаю себя очень хорошим человеком, но у всего есть предел. И он начинается в районе грязного подгузника.

— Ладно, — вздыхает Соня, — я сама.

Прежде чем я успеваю её остановить, она наклоняется над люлькой, втягивает носом воздух и делает такое лицо, будто ей одновременно дали съесть лимон и горчицу.

— Точно, — выдыхает она, морщась. — Он обкакался.

— Спасибо… — бормочу я. — И что теперь?

— Теперь надо поменять ему подгузник, — отвечает Соня.

— Я никогда этого не делала! — почти кричу. — Даже на куклах!

— Не переживай. Я видела, как Саша делала, — говорит она, уже вытаскивая из сумки пачку подгузников и влажные салфетки. — Ты взрослая. У тебя получится.

— Спасибо за веру в меня, но!.. Я открою тебе секрет. Взрослые мало чем отличаются от детей.

Но спорить уже бессмысленно. Через минуту я стою над мальчишкой, вооружённая салфетками. Руки дрожат, малыш кричит, а Соня сидит рядом и смотрит с прищуром, как ревизор из службы качества.

— Снимай штаны, — спокойно инструктирует она.

— Он не в штанах, он в каком-то… скафандре!

— Это комбинезон. Дёрни вот тут.

Я дёргаю. Кнопки щёлкают. Комбинезон раскрывается. Запах усиливается, и к горлу подкатывает тошнота.

— Господи Иисусе… — шепчу я, закрывая нос локтем. — Он что, ел что-то ядовитое? Хотя не удивлюсь, если эта горе-кукушка кормила грудничка какой-нибудь сосиской в тесте. Сомневаюсь, что она пожертвовала своей прекрасной грудью.

— Я люблю сосисочки в тесте, — оживляется малышка, ерзая на коленках.

Я не отвечаю, борюсь за жизнь и за возможность оставить мандаринки внутри себя.

Набираю побольше воздуха в легкие и задерживаю дыхание.

Даня извивается, попа открыта миру, салфетки летят в разные стороны, подгузник, кажется, живёт собственной жизнью, не желая сворачиваться.

— Быстрее, — подгоняет Соня. — Или он сейчас руками туда полезет. Он любит.

— Не-е-ет! — рычу я, ускоряясь. Еще чуть-чуть — и перед глазами полетят темные пятна от нехватки кислорода.

Эти минуты проходят как в аду. Но случается очередное новогоднее чудо! Ребенок чист. Одет. Дышит ровно и почти не кривит личико.

Я бухаюсь на пятую точку, даря малышке нервную улыбку, отталкивая от себя вонючий сверток, намекая, что его нужно как можно быстрее выкинуть. Соня все понимает, хватает его и несется куда-то.

— Я прошла посвящение, — шепчу я. — Я теперь мать-героиня. Мне орден положен. Или хотя бы шоколадная медалька. Нет, — кривлюсь, — шоколадную точно не хочу.

— Тебе нельзя шоколад. У меня аллергия, — напоминает Соня, возвращаясь.

И вновь раздается настойчивый звонок в дверь. Складывается впечатление, что я снимаюсь в ситкоме. А где закадровый смех, чтобы я поняла, в какой момент мне весело?! Может, это розыгрыш и тут действительно спрятаны камеры? Такого просто не может быть в реальной жизни! Я верчу головой. Конечно же, их нет.

Я поднимаюсь на ноги, чувствуя, как подкашиваются колени.

— Только не опять, — шепчу я и бреду в прихожую.

Перед тем как открыть дверь, я осторожно заглядываю в глазок. И вижу мужчину. Уже что-то.
Молодой, симпатичный, но какой-то дерганый и явно злой. Брови сведены на переносице, губы сжаты в одну линию.

— Покажите руки, — кричу, не открывая.

Мужчина поворачивается, смотрит в район глазка.

— Чего? — спрашивает он глухо.

— Руки! — повторяю я строго. — Покажите, что у вас в руках. И сразу предупреждаю: если там ещё один ребёнок, я не открою!

Он поднимает ладони на уровень глазка, растопырив пальцы.

Вздыхаю с облегчением.

— Теперь скажите, — уточняю подозрительно, — у вас точно нет детей с собой?

Он явно озадачен. Лоб нахмурил ещё сильнее.

— Нет! — отчеканивает он. — У меня нет детей с собой.

— Ну хоть что-то хорошее, — я продолжаю допрос. — Тогда кто вы?

Он запрокидывает голову, закрывает глаза и рявкает:

— Я… — скалится, а потом более мирно продолжает: — Моя бывшая должна была оставить здесь ребёнка. Я приехал за сыном.