Этьенн и не его тень

5

Пусть ненадолго, но Ханне все же удается прикорнуть перед обедом – пока маменька в сотый раз вываливает из шкатулок драгоценности, окончательно решая, кто, что и куда наденет.

Алика и Христя, хвала Восьмерым, наконец убрались восвояси, вернувшийся в отличном расположении духа папа читает в кресле где-то раздобытые столичные новостные листки, а Беттина помогает маменьке.

Надев специальный колпак, чтобы не помять идеально завитые и сбрызнутые жасминовой водой локоны, Ханна вытягивается на краю огромной кровати, закрывает глаза и мгновенно проваливается в сон.

Ей снится золото.

Хотя нет. Сначала это просто крошечная портновская булавка. Приглядевшись, Ханна видит, что она золотая.

«Разве их делают из золота?» – удивляется Ханна. И с любопытством тянется потрогать.

Это оказывается вовсе не булавка, а маленькая жидкая капелька. Золото расплавлено.

«Разве оно не должно обжигать?» – удивляется Ханна. И на всякий случай отдергивает руку.

Капелька набухает, делится надвое, растекается золотистыми лужицами. В каждой – кружится медленный водоворот.

«Разве они могут быть живыми?» – удивляется Ханна. И отступает в неясном страхе.

Стоит ей сделать шаг назад – и лужицы превращаются в огромные круглые озера. Поднимаются на дыбы, нависают над Ханной, заслоняя собою небо.

Она поворачивается и бежит изо всех сил – но при этом, как часто бывает во сне, остается на месте.

И в последний момент, прежде чем проснуться, вздрогнув и с колотящимся сердцем, она ловит странное ощущение: из глубины этих золотых озер, из самых водоворотов, на нее как будто кто-то смотрел.

Рассматривал.

Словно золото, озера, водовороты – чьи-то внимательные глаза.

– Мунни... – шепчет незнакомый голос. Или уже знакомый?

Это Натия. Принесла обещанный лед для лица.

Тонкие полупрозрачные пластины быстро тают на разгоряченной коже.

Ханна обтирается с ног до головы мокрым полотенцем, меняет панталоны и шелковую сорочку – на другую точно такую же – и, с помощью маменьки, Беттины и охотно присоединившейся к ним Натии, облачается в платье для званого королевского обеда.

Оно чудесное, чудесное!

Васильковый, лазоревый и небесно-голубой оттенки сочетаются в нем самым невероятным образом.

А расшитые бирюзовыми колокольчиками манжеты и подол!

А кайма, шнуровка и ленты того же цвета!

Даже маменька, придирчиво оглядев каждый шовчик, стежок и складочку, одобрительно кивает.

Стоит Ханне надеть это платье – и ее глаза разгораются настоящим аквамарином, сверкают, словно драгоценные топазы.

Маменька вынимает из шкатулки фамильную сапфировую парюру, однако в дело пойдут лишь меньший браслет, серьги и тонкая витая диадема: обилие украшений на столичных обедах считается дурным тоном.

Сама она в роскошном золотистом семицветье на старинный манер: лимонная тень сплетается с кукурузными рыльцами, желтый ирис – со свежим медовым, южный горчичный – с осенней осиной, и над всем этим великолепием превалирует закатное золото.

И никто не догадается о страшной тайне: этот наряд вытащен из допотопного сандалового сундука в Каса дас Флорес, где хранился, переложенный сухими листьями изонисского лавра, пару столетий.

Он хорошенько проветрен и перешит лично маменькой и ее горничной Беттиной по нынешней столичной моде.

Ханна тоже помогала: приметывала разукрашенные янтарным жемчугом кружева к поблекшему верху корсажа.

Мелкий жемчуг служит отличным фоном для фамильных рубинов, передающихся по наследству с папиной стороны.

Да таких драгоценностей даже в королевской сокровищнице нет!

Маменька чрезвычайно гордится и этими украшениями, и искусно переделанным нарядом, и, собственно, собой.

Есть еще одна страшная тайна: из-за досадной седины она втихаря подкрашивает волосы ореховой скорлупой, и ее пышные светло-русые локоны с годами приобрели пленительно теплый сияющий оттенок.

Слегка рыжеватый – и потому золотистое идет ей просто необыкновенно!

Папа тоже выглядит прекрасно.

Бархатный камзол цвета буйволовой кожи густо-густо усыпан аметистовыми искрами, парчовый жилет искусно скроен из золотистых обрезков маменькиного семицветья, а на шелковом шейном платке вышиты те же бирюзовые колокольчики, что и у Ханны.

А еще ему достается сапфировая булавка из фамильной парюры и мужская рубиновая брошь – идеально в тон к маменькиным камням.

Но главное – на широкой папиной груди гордо сверкает крестострел фюрста.

В королевстве Изонис фюрстов всего десять – по числу приграничных вотчин, и каждый, выходя в свет, носит восьмилучевую звезду на простой железной цепи.

Звезда украшена сапфирами и рубинами, а в центре – драгоценнейшая «лебединая кровь», ограненная в форме сердца.

И основные фамильные украшения владельцев Каса дас Флорес в точности повторяют цвет сапфиров и рубинов крестострела.