Этьенн и не его тень

12

Ханна смотрит Веенстре в лицо, но не видит ничего, кроме плавающих перед глазами черных пятен и обрывков золотого тумана.

Ей так страшно, как не было еще никогда в жизни.

В голове пусто, в ушах вибрирует нарастающий звон.

Кажется, у нее трясутся руки.

И голос.

Вот он, шанс. Нужно собраться и попросить у него прощения.

Вдруг он действительно слышал, что она ляпнула на лестнице?

А если нет? Ну может, у него плохой слух?

Неважно, сейчас Ханна скажет, что ей жаль, что все так вышло.

А дальше – все, как учила маменька. В зависимости от того, что он ответит. По обстоятельствам.

Жаль, что она неправильно выразилась; жаль, что с ним случилось... ну... вот это несчастье; жаль, что... Что же еще? Жаль, что все ее танцы уже разобраны...

В общем, да, совершенно неважно.

Главное – открыть рот и начать разговор.

Но Ханна внезапно думает о мышах.

В детстве, когда она была совсем маленькой и не хотела признаваться в шалостях, ее деревенская няня грозилась, что мыши украдут у Ханны язык.

Да-да, нельзя молчать, нужно говорить.

Пока не прибежали мыши... Не прорвались сквозь золотой туман и черные пятна. Они ведь, наверное, тоже слышат этот жуткий звон?

Ханна делает глубокий вдох.

Ее руки машинально раскрывают бальную книжечку, берутся за оправленный в серебро карандашик...

Ханна открывает рот.

И внезапно лепечет – жалким, дрожащим голосом:

– Вы хотите... танец?

И в этот момент осознание происходящего накрывает ее с головой.

Звон обрывается.

Какой танец, какие мыши?! Она сошла с ума и только что похоронила себя окончательно!

Себя – и всех остальных. Маменьку, папу, Беттину... Всех!

Ханна быстро-быстро моргает, туман разлетается и исчезает.

Ханна изо всех сил стискивает карандаш.

Крошечный и хрупкий – он не ломается, нет.

Оторвавшись от своего тонюсенького витого шнурочка, он выскальзывает из обтянутых перчаточным шелком пальцев Ханны, падает на мраморный пол и катится.

Катится, катится.

Катится вперед.

Повиливает серебряным хвостиком. Как мышь.

До самого кончика толстой черной трости, на которую тяжело и неподвижно опирается Веенстра.

Что за насмешка!

Он не может танцевать, не может даже наклониться, чтобы поднять и вежливо подать ей этот проклятый карандаш, как того требуют приличия.

У Ханны останавливается дыхание.

У Ханны пересыхают губы и рот.

Из горла вырывается невнятный писк.

А сердце – нет, оно совершенно точно останавливается тоже!

Ханна прижимает руки к груди.

Бальная книжечка впивается острым краешком обложки ей в ладонь, но Ханна не чувствует боли.

Веенстра ведет головой немного в сторону. Словно птица, которая хочет что-то разглядеть – но передумывает на полдороге. Больше не хочет.

И опять замирает.

В золоте маски, накладываясь друг на друга, пляшут расплывчатые отражения. Огоньки свечей исполняют какой-то танец. Ну да, они ведь тоже на балу.

Ханна отчаянно краснеет.

И теперь ее глаза застланы настоящими слезами, очень-очень горячими.

Такими же горячими, какими внезапно ощущаются собственные щеки, шея – да наверное, все тело.

Она просто сгорает от стыда.

В настоящем огне.

Как этот, на свечах, пляшущий по ровной поверхности маски, вживленной в человеческую плоть.

Веенстра размыкает губы.

Оказывается, у него открыт не только подбородок, но и рот.

Зато глаз с правой стороны закрыт.

Сплошь залит гладким сверкающим золотом. Залеплен. Ослеплен.

А вот второй – голубого цвета. И не мигая сверлит Ханну непонятным взглядом.

Ей кажется, что этот взгляд физически пронзает ее насквозь.

Пришпиливает к стене меж двух высоких, от пола до потолка, окон.

Кожа вокруг век Веенстры густо посечена.

Да все лицо – та его часть, что осталась видимой – испещрено мелкими шрамами.

Словно на Веенстру брызнули белой краской.

Словно недостаточно было вылить на него жидкое золото.

Светлая бровь приподнимается.

Веенстра облизывает губы, и они снова смыкаются.