Этьенн и не его тень

23

Если вообще не думать, то можно не только забыть, но и забыться.

Ханна скользит глазами по трости. Трость гладкая, черного цвета, и кончик – немного расширен.

«Это чтобы удобнее опираться о землю, – решает Ханна. – Упираться в нее. Чтобы ходить».

Ханна скользит глазами по сжимающим трость рукам. Перчатки на них гладкие, темно-синего цвета и уходят под узкие обшлага.

«Их невозможно снять, не снимая камзола, – решает Ханна. – И без посторонней помощи. Их стаскивают слуги, дома».

Ханна скользит глазами по темно-синей, почти черной, ткани камзола. Она гладкая и скроена очень непривычно.

«Хоть и не альтабас, а все равно на южный манер, – решает Ханна. – И все то же единственное украшение. Фамильный аграф».

Ханна скользит глазами по черным агатовым пуговицам, по отворотам камзола, по темно-синему шейному платку.

«Не стоит носить эти цвета при таких белых волосах, – решает Ханна. – Нужно надевать светлое. Голубое, пепельное, персик».

Ханна скользит глазами по гладким, идеально расчесанным прядям. Это не седина, натуральный цвет. И снова все собрано в недлинный хвост.

И еще Ханна помнит, что были шрамы. Мелкие, россыпью. Но сегодня кожа Веенстры настолько бледна, что они незаметны.

«Почему? Он как будто вообще не бывает на солнце»...

– ...и они вообще не бывают на солнце, – произносит фюрст Ктимори ровно в этот момент, и его неожиданная фраза выдергивает Ханну из непонятной стылой дремоты.

Головная боль вспыхивает с новой силой. И отчего-то покалывают кончики пальцев. Но ведь поблизости нет никаких магических предметов.

Ханна стискивает батистовый платочек, обводит гостиную встревоженным взглядом. Кажется, никто ничего не заметил. Все же девушке неприлично на кого-то так пялиться. Особенно на мужчину.

Маменька и Беттина заняты фарфором и чаем, остальные слуги удалились, Веенстра и его прислужник продолжают молча смотреть в пол, а папа и фюрст Ктимори углубились в воспоминания о былых временах.

Когда вскоре после рождения кронпринца Кади в Изонисе случился мор, его величество король Бердази, отчаявшись, приглашал в столицу лекарей из Южных королевств.

И однажды они привезли с собой нечто, забравшее болезнь и, по слухам, даже поднявшее мертвых – тех, кого горожане не успели упокоить в специально вырытых рвах.

Папа до сих пор считает, что это было специально созданное южанами магическое существо, пепел которого потом развеяли над морем в Хуриме.

А фюрст Ктимори, волею случая оказавшийся тогда во дворце, уверен, что видел работу настоящего потустороннего демона.

Они якобы живут в подземных лабиринтах на территории дальних Южных королевств и стараются не вылезать наружу, потому что боятся солнца.

Выслушав аргументы друг друга, почтенные фюрсты сходятся во мнении, что юг – дело темное, а поступки королевских особ всегда имели и будут иметь под собой веские причины, которые подданным, включая знать, понимать необязательно.

Ханне кажется, так всегда говорят, когда нет никаких веских причин.

Просто нет, и все; потому и понимать там нечего.

Поскорее бы они закончили болтать и дали Ханне возможность объясниться с Веенстрой.

Хотя, вообще-то, Ханна начинает подозревать, что можно обойтись без объяснений.

Судя по поведению гостей, никакие извинения никому не нужны.

Должно быть, это действительно обычный визит вежливости. По-соседски. Они ведь, возможно, будут соседями.

От этой мысли ее внезапно бросает в жар. И снова делается страшно. И хочется убежать. Не просто убежать – забиться в самый дальний угол, спрятаться под кровать, совсем как в детстве.

Только Ханна больше не ребенок, и теперь сама должна отвечать за свои поступки, пусть папа и обещает все исправить.

Хранители всемилостивые, неужели ей придется снова сталкиваться с Веенстрой лицом к лицу? Это просто невыносимо! Он весь такой... такой... искалеченный.

Настолько, что Ханне больно не только на него смотреть, но и думать – и о нем, и о том, что с ним случилось.

Для чего, зачем человеку такое терпеть? И жить потом таким... перекроенным, искаженным?

Как сказала о Веенстре Алика, «лучше бы он умер»...

Но нет, нельзя желать человеку смерти. Алика – всего лишь несчастная злая дурочка, сама не знает, что несет!

Веенстра – герой войны, пострадавший за родину.

Однако страдания, боль и все остальное – разве можно так поступать с живыми людьми?

Охватившее Ханну сожаление становится все сильнее. Превращается в невыносимо острую жалость, туго-туго сжимает сердце. Стискивает грудь – так, что становится трудно дышать.

И вдруг – будто лопается, взрывается, опадает невесомыми клочьями. Целиком заменяется липким холодным страхом.

Почему?

Потому что Ханна только что поняла: за все время, что он находится в этой гостиной, Веенстра ни разу не пошевелился, не поднял голову, не моргнул. Он как будто даже не дышит.